На перекрестке произошло слияние двух праздничных колонн в одну. С транспарантами и бумажными цветами, с детьми, сидящими на плечах пап, и воздушными шарами на ниточках счастливая масса двигалась к центру города. Атмосфера праздника усиливалась. Появились ряженые. С бутылкой вина и стаканом в руке навстречу Зубкову шел человек со знакомым лицом и сияющими глазами. Костя быстро вспомнил его. Это был Федотов. Первый раз они встретились в зале ожидания, когда его забрала милиция у выхода из халявки. Еще один раз они встречались на вечерних посиделках.
— Если не ошибаюсь… Константин? — спросил захмелевший Федотов.
— Да. Здравствуйте, — чуть улыбнулся Костя.
Чуев кивнул головой и тоже улыбнулся. Федотов налил полстакана вина и протянул его Косте.
— За свободу! — провозгласил Федотов.
Окружающие их люди хором крикнули «За свободу!», и в воздух полетело конфетти. Зубкову показалось, что все смотрят на него и ждут, выпьет он за свободу или нет.
— За свободу, — сказал Костя и выпил вино. Затем за свободу выпил и дядя Юра. Только он пил молча.
Вокруг Федотова, Зубкова и Чуева образовался хоровод. Подвыпивший Федотов поднял вверх руки с бутылкой и стаканом и отплясывал вместе с хороводом. Все просто светились от счастья. Дядя Юра и Костя, улыбаясь в ответ прохожим, пробирались сквозь толпу. Откуда-то взялся человек с аккордеоном. Хоровод распался на пары, и они закружились в ритме «Голубого Дуная».
Словно из-под земли появился Мухин. Он поздоровался с Чуевым и Зубковым. Как показалось Косте, Мухин не сильно радовался происходящему, но и не сильно переживал. Возможно, он был просто спокоен.
— Ну, что ты думаешь по поводу всего этого безобразия? — спросил Мухин, перекрикивая музыку.
— Я думаю, что город, как и вся страна, сегодня нажрется, — ответил Чуев. — А завтра будет опохмеляться.
— У тебя есть знакомые, которые могут достать оружие? — спросил Мухина Костя.
— Зачем? — удивился снова возникший Федотов. — Ведь это ре-во-лю-ци-я. Режим клики Лебедева пал. Свобода, равенство, братство. Бог создал человека…
— А Смит и Вессон сделали людей равными, — перебил его Костя.
В редакцию Чуев и Зубков попали только к обеду. Костя ожидал увидеть там вавилонское столпотворение, но его ожидания не оправдались. По коридорам никто не ходил, почти все корреспонденты были на улицах. Они собирали информацию. Людям нужны новости — они их получат. Большинство же из тех, кто был в редакции, сидели в зале для совещаний. Кто-то курил, запрет на курение в общественных местах почти единогласно на сегодня было решено отменить, и в задумчивой беседе каждый высказывал свои догадки и предположения.
— Не верю я в Это, — сказал Лобачевский. — Слишком неожиданно все Это произошло.
— А ты что, ждал революционную ситуацию? — спросил Новиков, ответственный секретарь. — Верхи не могут, а низы не хотят.
— Да, если угодно. В природе существуют некоторые правила. Все это сильно смахивает не на революцию, а на самопровозглашение. А раз так, то и принимать происходящее нужно соответственно.
— Николай Алексеевич, ты своими заявлениями, ей-богу, порой в тупик ставишь, — сказал Брюхин, начальник транспортного отдела. — Какая тебе в этом обществе может быть ситуация? Все не то что могут, а даже очень хотят.
— Нет, не все могут и не все хотят! — негромко, но с акцентом на последнем слове сказал Лобачевский.
— Уж не сам ли ты готовил маленький переворот? — спросил Картошкин.
— Ничего я не готовил. Просто я констатирую факт, что не всем прежняя жизнь нравилась.
— Так ты думаешь, большие перемены произойдут? — спросил Михалыч. — Свобода, равенство, братство?
— Я не сказал, что перемены будут в лучшую сторону. Но как прежде уже тоже не будет. Так что мало не покажется.
Дверь открылась, и в зал вошел Филатов, владелец газеты. За ним шел главный редактор. Все с ними поздоровались. Редактор, как всегда, был сдержан, но не высокомерен. Всем предложили сесть в кресла. Главный редактор и владелец газеты поднялись на сцену, сели за стол и пододвинули к себе микрофоны.
— Итак, господа, — сказал главный редактор, — поздравляю вас с «поющей революцией».
— И пьющей, — крикнул кто-то из задних рядов. Все заулыбались, захмыкали, но быстро успокоились.
— Я вам говорю официальные сведения, — продолжил главный. — Именно так назвал Это действо Мукин. Если кто-то еще не в курсе — объясняю. Власть перешла к Комитету национального спасения. Председателем комитета является всем известный Штырев, заместителем председателя — Мукин. Из комитета с курьером нам было доставлено письмо. Сейчас я его зачитаю.
Главный редактор достал из внутреннего кармана пиджака продолговатый конверт, извлек из него сложенный втрое лист бумаги, развернул и, откашлявшись, зачитал:
Уважаемые дамы и господа. От лица Комитета национального спасения позвольте поздравить вас с августовской революцией. В народе ее уже назвали поющей. Именно это еще один аргумент в пользу того, что все происходящее является не путчем группы заговорщиков, а волеизъявлением подавляющего большинства граждан. В нашей стране произошли большие перемены. И не в последнюю очередь от вас, журналистов, зависит то, как будут развиваться дальнейшие события. Слово может привести не только к миру, но и к войне. Мы призываем вас быть выдержанными, осмотрительными в выборе выражений и эпитетов, не делать скоропалительных выводов, всегда сообщать только факты, без оттенка эмоций. Ваша газета всегда придерживалась этой позиции. Мы надеемся, что и впредь вы не измените своего лица. Завтра будет созвана большая пресс-конференция, на которой председатель Комитета национального спасения господин Штырев ответит на все вопросы. Надеемся на вашу мудрость и гражданскую позицию.
Главный редактор закончил чтение, положил письмо перед собой и сцепил пальцы рук в замок. Все присутствующие молчали.
— Вот это то, что новая власть сказала нам, — проговорил главный редактор. — Теперь о том, что ответим мы. Господа, я тысячу раз призывал вас к хладнокровию. Сейчас я готов повторить свои слова еще тысячу раз. Я настаиваю, чтобы вы ни во что не вмешивались и не участвовали ни в каких политических партиях или движениях. Я настаиваю, чтобы вы оставались нейтральны и беспристрастны. Если, конечно, хотите работать в нашей газете и далее. Любая борьба за власть рождает тысячи провокаторов.
Я настаиваю на том, чтобы каждая информация тщательно перепроверялась. Газета должна оставаться нейтральной к переменам. По крайней мере первое время.
— Да, господа, — сказал Филатов. — Как владелец газеты я могу сказать то же самое. Если вы собираетесь и дальше работать в газете, вам придется оставаться нейтральными. Кто не уверен, что сможет это сделать, должен уйти. Я не позволю превратить газету в рупор какой-либо партии. Наше дело — новости. Новости и еще раз новости.
После короткого совещания все занялись делом. Чуев стал выяснять, кто из бывших поставщиков продолжает работать, Зубков собирался ехать в центр города.
У выхода из гардероба Костю окликнул дядя Юра и сказал, что звонил Богатырев. Данилыч предложил встретиться вечером у него дома. Часиков в восемь. Костя сказал, что будет обязательно. Выйдя из газеты, он достал мобильный телефон и позвонил Наташе на работу. Она сказала, что сегодня домой не придет. Из министерства пришла бумага, в которой говорилось, что все медицинские учреждения переводятся на круглосуточное дежурство. Костя предупредил, что после работы поедет к Богатыреву, и если что, чтобы Наташа звонила туда.
Машина Зубкова так и осталась стоять возле газеты. Он решил, что метро в данной ситуации будет наиболее безопасным видом транспорта и уж точно более скоростным. Город в одночасье превратился в пешеходную зону. Все вышли на улицы.
Вечером в квартире Богатырева собрались старые друзья: Чуев, Лукошкин, Мухин, Лобачевский. Компания собиралась регулярно раз в месяц, чтобы поиграть в преферанс. Относительно новым был только Костя. Он и пришел последним.
С улицы доносилось пьяное пение, где-то надрывалась гармошка. В этот вечер решили обойтись без спиртного. Слишком серьезное событие произошло. Его осмысление требовало трезвой головы. Все сидели за столом и пили чай. На столе стояли три начатых торта: «Чародейка», «Птичье молоко», «Ландыш». Один лишь Богатырев был пьян. Он набрался еще днем, на улице.
— У тебя не видно видеокамер… — сказал Костя, когда огляделся в квартире Данилыча.
После казуса в квартире Наташи он всегда, когда оказывался в помещении, первым делом искал камеры.
— Камеры безопасности дело добровольное, — ответил Данилыч. — Я их ставить не просил. А на Советы… В общем, я их послал.
Костя вошел в комнату, поприветствовал присутствующих и положил на стол пакет с кремовыми пирожными. Все кивнули ему в ответ и продолжили слушать Лобачевского. Николай Алексеевич как всегда блистал глубиной мысли и красноре-чием.
— Идея безграничной свободы неосуществима, потому что никто не умеет ею пользоваться в меру. Что заявляет Комнацспас? Полное самоуправление? У-то-пи-я! Стоит только народу на некоторое время предоставить самоуправление, как это самоуправление тут же превращается в распущенность. А так все и будет. Очень быстро возникнут междоусобицы, которые быстро перейдут в погромы. На почве все той же социальной справедливости. История знает сотни примеров, когда в подобных битвах сгорали государства. Значение самого слова «государство» превращалось в пепел.
— Алексеич, от твоих слов сильно отдает монархией.
— Да. Я заявляю, что кухарка не может управлять государством, но и право управления по крови — тоже недопустимо. А вот когда кухарка пойдет учиться управлению и если она научится чему-нибудь… Если найдется достаточно желающих доверить ей управление страной, тогда пожалуйста. Только нужно уметь отвечать за