Через три часа, попетляв немного по Владимирской области, Зубков въехал в деревню Мычалово. Дом дяди Федора стоял вторым от края. Костя остановил машину и заглушил двигатель. Возле соседского дома играли ребятишки, по дороге на телеге проехал зоотехник. Зубков открыл дверь и вошел в дом. Половицы поскрипывали под ногами, часы с маятником мерно отсчитывали секунды. Костя снял ботинки и вошел в комнату, застланную цветастыми половиками.
— Есть кто живой? — крикнул Костя.
— Проходи, я сейчас, — послышался далекий голос дяди Федора.
Костя почесал за ухом Матроскина, спящего на комоде, и прошел к столу. Занавеска, отделявшая кухню от комнаты, была отдернута, и Костя увидел, как из лаза подпола показалась рука с трехлитровой банкой огурцов и поставила ее на пол. Следом за банкой показалась голова хозяина.
— Быстро приехал, — сказал дядя Федор, кряхтя выбираясь из подпола.
— Что случилось? — спросил Костя, подойдя к хозяину и помогая ему подняться по лестнице.
— Во-первых, здравствуй.
— Здравствуй.
— Во-вторых, проходи к столу, сейчас закусим.
— Что случилось? — спокойно повторил вопрос Костя.
— Ничего не случилось. Разговор есть. Ставь на стол и открывай.
Зубков поставил на стол банку с огурцами, дядя Федор вышел из комнаты. Вернулся он через минуту с куском копченой свинины и бутылкой самогона. Еще через минуту на столе появилась миска с вареной картошкой. Дядя Федор достал два граненых стакана.
— Я за рулем.
— Полстакашка можно.
— Еще двенадцати нет…
— Не ной, — отрезал дядя Федор.
Костя сходил на кухню и вернулся с деревянной доской и буханкой черного хлеба. Пока самогон разливался по стаканам, соленые огурцы извлекались из банки, Зубков нарезал свинину.
— Ну, дай бог не последнюю, — сказал дядя Федор, подняв стакан.
Выпили, закусили соленым огурцом. Зацепили вилками копченую свинину и положили в тарелки.
— Что ты хотел сказать? — спросил Костя, очищая картошку «в мундире» от кожуры.
Он переживал, Наташа осталась одна. Костя надеялся вернуться как можно быстрее. Дядя Федор отложил вилку и встал со стула.
— Пошли, — сказал он, хрумкая соленым огурцом.
Костя встал и прошел за хозяином дома. Дядя Федор подошел к двери чулана и, сняв щеколду, распахнул ее. На удивление, дверь не издала ни малейшего скрипа. Дядя Федор включил свет. Чулан был обычным собранием деревенского барахла. В нем пахло дрямом и пылью. В углу валялся старый брезент. Дядя Федор дернул за кольцо в полу и откинул дверцу лаза в погреб.
— Смотри, — сказал он.
Зубков встал на колени, опираясь руками о края лаза, и заглянул в погреб. Дядя Федор включил в погребе свет. Вдоль стен тянулись бесконечные полки с трехлитровыми банками.
— Тушенка, соленья, варенье, — комментировал дядя Федор. — Тут нам всем на пять лет хватит.
Зубков поднялся с колен и отряхнул брюки. Дядя Федор выключил свет в погребе и закрыл люк.
— Дом большой, места всем хватит. А смутное время всегда спокойнее в деревне переждать.
— Спасибо за предложение, — с улыбкой благодарности и растроганности сказал Костя. — Я уже думал, куда бы Наташку отправить от греха подальше. А насчет пожрать… дядя Юра в первый же день на всю газету затарился. Так что на первое время хватит.
— Дядя Юра… А этим дядя Юра тоже затарился?
Сказав это, дядя Федор прошел к углу чулана и отдернул в сторону брезент. Пыль взлетела к потолку и закружилась в воздухе. Костя зажмурился и чихнул. Пыль была ядреная, десятилетней выдержки. Зубков повел носом и приоткрыл рот, чтобы чихнуть еще раз, да так и замер. Из угла на него смотрел черный ствол пулемета Гочкиса. Рядом с пулеметом, словно банки с атлантической сельдью, ровными стопками стояли патронные коробки. Пулемет сошками стоял на ящике с лимонками, из-за которого выглядывали четыре ствола автомата Калашникова.
— А вот с этим проблема, — наконец выговорил Зубков. — Я последнее время вообще подозреваю, что Моисей пацифист. А все разговоры про июньский мятеж и взрывы — сказки.
Еще час дядя Федор убеждал Костю на время смены власти перебраться к нему в деревню. Он сделал расчеты по продуктам, и получилось, что четыре человека запросто смогут прокормиться пять лет. И это при условии, что ничего не будут делать. А если трудиться на огороде, то срок этот увеличивается до бесконечности. Деревня небольшая, стоит на отшибе. А в случае осложнений вчетвером в каменном доме продержаться можно очень долго. Если, конечно, не будет артиллерии и авиации.
Костя согласился с аргументами дяди Федора и обещал еще раз все обдумать и поговорить с дядей Юрой. Только после клятвенного обещания сделать это дед отпустил его.
К Москве Зубков подъехал около четырех часов вечера. Погода уже начала портиться. Небо затянулось тяжелыми тучами, ветер стал холодным. На въезде в город его остановили. Дорога была перекрыта самосвалом, на обочине лежали бетонные блоки с привязанными к ним тросами. К машине Зубкова подошел невысокий мужчина сорока лет в сером плаще и серой же кепке. За ним шел второй, с резиновой дубинкой в руках. На первом бетонном блоке стоял пулемет. Кто-то взял его в руки и навел на машину Зубкова. Чуть в стороне стояли еще четыре человека. В плащах, штормовках и куртках. У всех, кто находился на блокпосту, на левой руке были белые повязки.
— Добрый вечер, — сказал человек в плаще и кепке. — Вашу карточку, пожалуйста.
Человек с резиновой дубинкой чуть нагнулся, взглянул на Зубкова и начал медленно обходить машину сзади.
— Что случилось? — добродушно спросил Костя, протягивая свою карточку. Спорить с пулеметом ему очень не хотелось.
— Регистрация транспорта, — ответил человек в плаще и кепке и вставил карточку в приемное гнездо справочной машины.
Процедура регистрации транспорта была весьма банальной. При въезде в город сотрудник ГАИ раз в пятнадцать минут останавливает любую случайную машину и вносит данные на машину и на водителя в базу данных, проставляя время регистрации.
В самой регистрации не было ничего странного. Странным было другое. Человек в плаще не был инспектором ГАИ.
— Странно, — сказал Костя. — Почему этим занимаются гражданские, а не милиция?
— Потому что министр внутренних дел подал в отставку, а его заместитель отдал приказ всем вернуться в казармы, — ответил человек в плаще, что-то набрал на клавиатуре и вернул карточку Зубкову.
Человек с резиновой дубинкой обошел машину и вернулся на прежнее место, за спину первого.
— В городе организованы отряды самообороны, — пояснил человек в плаще и кепке. — Мы относимся к префектуре Восточного округа.
— Будьте осторожны, — добавил второй, — в городе полно людей, которые никому не подчиняются.
— Счастливого пути, — сказал человек в плаще и кепке и отошел от машины.
Самосвал отъехал в сторону, люди из самообороны разошлись по разные стороны дороги. Зубков включил первую передачу и въехал в город.
Он ехал по Москве и не узнавал ее. Почти возле каждого большого перекрестка горели костры. Рядом с кострами стояли люди с железными прутьями и деревянными колами в руках. Возле кинотеатра собралась небольшая группа с транспарантами и красными флагами. У входа в парк митингующих было чуть меньше и в руках они держали флаги с ликами патриарха, иконы и хоругви. Выступал перед ними человек в рясе. Зубков достал телефон и позвонил Наташе.
На телефонный звонок никто не отвечал. Выслушав пятнадцать длинных гудков, Костя пололжил трубку. Наташи дома не было.
Перед кинотеатром «Факел» Зубков не спеша съехал с шоссе Энтузиастов на Красноказарменную улицу. Не успел он убрать телефон в карман, как ему перегородили дорогу два стареньких «Москвича». Костя ударил по тормозам, и его бросило вперед. Ремень безопасности неприятно уперся в грудь. Двери машин раскрылись, и из них вышли десять человек. Вид их настораживал. Одеты они были в большинстве своем в стеганые телогрейки, брюки от спецовки, резиновые или кирзовые сапоги. В скверике правее перекрестка горел костер. Люди, гревшиеся возле огня, повернулись на визг тормозов и насторожились, хотя отходить от костра не стали. Белых повязок ни у кого из них не было.
К машине Зубкова подошел низенький чернявый мужичок в кожаной куртке и кепке. За ним следом шел здоровяк в прорезиненном плаще. Первый был опрятно одет, второй, как и большинство пассажиров машин, перекрывших дорогу, был небрит и заметно пьян. Люди с недобрыми лицами окружили машину Зубкова. Костя приготовился к худшему.
— Кто таков? — осведомился человек в кожанке.
— А вы, собственно, кто и что вам нужно? — как можно нейтральнее спросил Зубков.
— Председатель комсамобора Зайцев. Что вам здесь нужно?
— Я здесь живу. На Лефортовском.
— Пусть ксиву покажет, — прохрипел кто-то за спиной у Зубкова.
— Документы есть при себе? — спросил Зайцев — Выходите из машины.
— Мне его рожа не нравится, — прогремел помощник Зайцева.
— Вытряхнуть его из машины и шмон навести, — предложил здоровяк в телогрейке, надетой на голое тело.
— Вы че, мужики, — пьяно промямлил кто-то сзади толпы, — это же журналист из моего подъезда.
Через несколько секунд говоривший пробрался сквозь собратьев по самообороне и оказался рядом с Зайцевым. Зубков чуть рот не открыл от удивления. Передним стоял Рома. Правда, стоял он с трудом, потому что был пьян. Но это был он. Вне всяких сомнений.
— Так есть карточка? — спросил Зайцев.
— Есть, — ответил Костя и, не сводя глаз с Ромы, передал свою желтую карточку председателю комсамобора.
— Проверь, — распорядился Зайцев, отдав карточку кому-то за спину, и перевел взгляд на Рому. — Ты же всего две недели как к нам переехал, а уже знаешь, кто в каком подъезде живет.
— Да знаю я его. В моем доме живет.
Костя смотрел на Рому, ошарашенный неожиданной встречей. Как и в той жизни, что теперь он считал полузабытым сном, Рома был пьян и слегка развязан. Он безобидно улыбался, показывая желтые от табака зубы, прищурив чуть мутные серые глаза.