– Падера не убивала его, – дрожащим голосом произнесла Роан. – Я его убила.
Ее слова оглушили Гиффорда, будто звон упавшего шлема. Он в смятении смотрел на Роан.
– Ты его убила? Что значит…
Девушка смотрела себе под ноги.
– Фоан…
Роан подняла голову. Она пожалела о своих словах: Гиффорд видел это по ее нахмуренному лбу, по горькой складке у губ.
– Скажи ему, Роан, – подбодрила ее Падера, поглаживая лошадиную морду.
Роан переводила взгляд то на Гиффорда, то на старуху, то на шлем.
– Растения, – наконец произнесла она. – Растения и камни, если их перемолоть… – она изобразила руками ступку и пестик, – я скармливала порошки мышам, которых держала в клетке. От некоторых их тошнило. А от других… – Она снова уставилась себе под ноги. – Мне нужно было знать, как они сработают на тех, кто размером больше мыши. Я дала порошок одной из овец Гэлстона. На следующее утро ее нашли мертвой… с пеной на морде.
Гиффорд не мог поверить своим ушам.
– Гэлстон проклинал богов, но это была я. – Роан наклонилась и подняла шлем. – Ивер убил мою мать. Забил ее до смерти. А я смотрела. Он хотел, чтобы я видела, чтобы я запомнила. И я запомнила.
– Тебе не нужно опфавдываться пефедо мной, – сказал Гиффорд. – Честно говофя, если бы я знал, я бы сам его пфикончил. Любой из далля поступил бы так же.
Девушка смотрела на него сквозь слезы.
– Но я была его рабыней, его собственностью. Он имел право…
– Нет, – отрезал Гиффорд. – Ни у кого нет такого пфава. Те, кто так говофят, пфосто хотят, чтобы ты так думала. Повефь мне, Фоан, я-то знаю.
– Но Ивер владел мной и мамой…
– Почему?
– Потому что он купил мою маму.
– Каким образом?
– Он выменял ее на шерсть и зерно у одного человека из Дьюрии.
– А как этот человек завладел ею?
– Мама была из гула-рхунов. Она попала в плен во время набега. Ее мужа убили, а ее продали в рабство.
– Фазве это пфавильно? Фазве это пфавильно, что ее захватили в плен? Мужа убили, пфодали в фабство? Фазве это пфавильно, Фоан? И что ты такого сделала? Если пфавильно, что кто-то может убить мужа и пфодать жену в фабство, почему же непфавильно, если дочь той женщины убьет своего хозяина, чтобы освободиться? У того, кто захватил дфугого человека в фабство, не было на это пфава, у него пфосто была такая возможность. А у тебя была возможность обфести свободу, Фоан. И возможность, и пфаво.
– Я убила человека. Я – убийца.
– Ты убила вфага. Ты – гефой.
– Откуда ты знаешь? В чем разница? На его похоронах многие плакали, я видела. Мои соседи, мои друзья рыдали над его могилой. Это все из-за меня. Я виновата. Ивер всегда говорил, что я – проклятие для любого, кто меня полюбит. Вот кто я – обуза и проклятие. Я заслуживаю всего, что со мной происходит. – Роан разрыдалась.
– Это непфавда.
– Это правда! – крикнула она так громко, что гномы обернулись и даже Нараспур вздрогнула. – Я тебе небезразлична, разве не так? Ты любишь меня. Ведь любишь?
Гиффорду показалось, будто она засунула руку ему в грудь и вытащила его сердце. Он стоял столбом, растерянный и беспомощный под ее взглядом, полным слез.
– Больше всего на свете, – кивнул он.
– Вот видишь, – сказала Роан. – И что теперь с тобой будет? Ты ведь… ты ведь… – Она стиснула зубы и вытерла глаза. – От меня одни несчастья.
Гиффорду отчаянно хотелось обнять Роан, прижать ее к себе, поцеловать на прощанье. Он поднял руку, чтобы прикоснуться к ней, но увидел, как она отшатнулась, и замер.
– А я тебе поесть собрала, – сказала Тресса, заходя в кузницу.
У нее в руке была торба с едой и фляга с вином.
– Да ты, я вижу, веришь в удачу, – заметил Потоп.
Он дорисовал последние значки на шкуре лошади и подул, чтобы скорее просохло.
– Этот парень победит. Нельзя же всю жизнь проигрывать, верно я говорю?
Гномы переглянулись. Тресса их явно не убедила.
– Тебе пора, Гиффорд, – сказала Падера.
Старуха подошла к нему, держа в руках меч и ножны. Роан вытерла слезы и шмыгнула носом, взяла у Падеры меч и вручила его Гиффорду.
– Я сделала его специально для тебя.
Гиффорд с изумлением взирал на самый великолепный меч, какой ему доводилось видеть. Клинок блестел так же ярко, как и доспехи.
– Я понять не могу… как ты успела сделать все так быстфо?
– Совсем не быстро, – ответила Роан. – Эти доспехи и меч… я делала их тебе в подарок. Падера сказала, однажды они тебе понадобятся. Я не умею делать красивые вазы. Это не амфора с твоим портретом, но… это лучшее, что мне удалось создать. Я вложила в них свою душу. Эти доспехи легче и крепче любых других; меч острее бритвы, и он так сияет на солнце, что глазам больно.
– Она не шутит, – вставил Мороз. – Это самое лучшее оружие, которое мы видели.
Потоп кивнул. На памяти Гиффорда эти двое впервые согласились друг с другом.
Юноша взял меч из рук Роан, удивляясь его легкости.
– Вы в куфсе, что я не знаю, как с ним обфащаться?
– Ты в куфсе, что это не имеет значения? – Падера пристегнула ножны к его поясу. – Тебе пора.
Гномы поставили рядом с лошадью ящик, чтобы Гиффорд мог забраться ей на спину. Малькольм гладил лошадь по морде и что-то успокаивающе шептал. Гиффорд шевельнул здоровой ногой. Он чувствовал, как животное дышит под ним, и с каждым вздохом ему казалось, что он вот-вот упадет. Малькольм вложил в его дрожащие руки уздечку.
– Свяжи концы, чтобы они не упали, – посоветовал он. – Нараспур – очень умная лошадь. Она чувствует, что ты боишься, и твой страх пугает ее. От страха она может попытаться сбросить тебя. Так что ты лучше не бойся.
– Как же мне не бояться?
Малькольм улыбнулся.
– Тебе предстоит проскакать через лагерь фрэев, которые попытаются убить тебя мечами, копьями и магией. В этих обстоятельствах вряд ли следует бояться, что ты упадешь с лошади. Нараспур – хорошая лошадь и очень храбрая. Она поможет тебе, если ты ей позволишь. Доверься ей, и она доверится тебе.
Гиффорд лежал на спине Нараспур, крепко держась за ее гриву и сжимая уздечку, пока Малькольм объяснял ему, как добраться до Пердифа. Когда ему удалось повторить все указания без ошибок, Малькольм улыбнулся, похлопал его по ноге и сказал:
– Ты справишься. Помни: старайся держаться там, где темно и туман. В это время года здесь всегда туманно. И не останавливайся. Как только переедешь мост, двигайся вдоль берега Берна на север. Когда увидишь солнце, поезжай прямо на него.
– Удачи тебе, Гиффорд, – сказала Тресса. – И… – Она шмыгнула носом. – Спасибо тебе за то, что был мне другом, когда остальные от меня отвернулись.
– Твоя мама гордится тобой, мой мальчик, – сказала Падера скрипучим голосом, которым впору медь чистить. Ее глаза почти исчезли среди бесчисленных морщин. – Признаюсь, я тебя недооценивала. Ты уж прости меня. Ступай и соверши подвиг. Стань героем, как мечтали твои родители.
Роан вручила Гиффорду шлем. Он надел его, и тот удобно лег ему на голову.
– Гиффорд, я… – голос Роан пресекся. – Я…
– Позволь мне самому додумать конец пфедложения, ладно?
Малькольм взял лошадь под уздцы и вывел ее из кузницы. Выйдя на улицу, он напоследок улыбнулся Гиффорду, цокнул языком, и Нараспур припустила рысцой.
Удержаться на спине лошади оказалось нелегкой задачей. С каждым шагом Гиффорд подпрыгивал вверх и грузно плюхался ей на спину. Как назло, там, где нужно, не было мягкой подстилки. Он изо всех сил вцепился в лошадиную гриву и только благодаря этому еще не рухнул на землю. Впрочем, во всем нужно видеть хорошее – он больше не боялся Нараспур и уже почти привык к ней, правда, пару раз едва не соскользнул, потому что из-за тряски сполз вбок. Гиффорд понимал, что лошадь пока что бежит не так уж и быстро. Что же будет, когда она помчится во весь опор? Насколько быстро она может бегать? Хватит ли у меня сил, чтобы удержаться, или я взлечу в воздух, как птица? А вдруг она не очень резвая?
Он надеялся, что Нараспур все-таки очень резвая.
Люди во дворе и на улицах странно смотрели на Гиффорда, но никто ничего не сказал, пока он не достиг первых ворот.
– Куда это ты собрался? – спросил часовой.
– В Пефдиф. Позову подмогу.
Стражник-фрэй, облаченный в полное вооружение и шлем с перьями, ухмыльнулся.
– Это что, шутка такая?
Гиффорд помотал головой.
– Ффэи погасили сигнальный огонь. Его нельзя фазжечь снова.
Стражник внимательно посмотрел на него, а потом большим пальцем указал на ворота.
– Там целая армия. У тебя нет шансов. Тебя убьют.
Гиффорд кивнул.
– Можно подумать, большая потеря. – Пока фрэй обдумывал его слова, он добавил: – Открывайте ворота.
Часовой пожал плечами.
– Поезжай, если жить надоело.
Да, вот именно. Именно что надоело.
Гиффорд всю жизнь провел в одиночестве, ползая по земляному полу своей хижины. Он копался в грязи в поисках глины и делал из нее горшки и чашки. Хорошие люди при встрече с ним отводили глаза, как будто перекрученная спина, усохшая нога и перекошенное лицо – зараза, которую можно подхватить от одного взгляда. Зато дурные люди находили удовольствие в том, чтобы всячески оскорблять и унижать его. Даже те немногие из добрых людей, кого Гиффорд осмеливался считать друзьями, сами того не желая, заставляли его чувствовать себя никчемным. Им казалось, они делают доброе дело, расхваливая его посуду. Вы только посмотрите, что этот калека ухитрился сделать! Может, они и не это имели в виду, но Гиффорд воспринимал их похвалы именно так. Он проклят; с самого рождения его преследуют несчастья, потому что боги его ненавидят. Ему предначертано всю жизнь копаться в грязи, пока однажды он не умрет, покрытый коркой засохшей глины. Это единственное, на что он мог надеяться, и ему следовало быть благодарным за такую судьбу. Если бы он не был сыном Арии, его бросили бы умирать в лесу. Но с ним такого не произошло. Он дожил до своих лет и теперь готовится умереть.