Наступило долгое молчание. Мовиндьюле уже вернулся в лагерь, когда в его голове вновь раздался голос Джерида:
Тогда Тараней прав. Дьявольски прав.
Глава 25Искусство войны
Как получше описать тот день? Словно наблюдаешь за концом света, и при этом у тебя есть время делать записи. Да, именно так оно и было.
В кузнице Алон-Риста гораздо лучше, чем в хижине в Далль-Рэне: много места, топчан, большой горн, наковальня, желоб для воды, верстак с инструментами – и никаких призраков. Последнее особенно приятно. Ивер никогда не бывал здесь, и ничто не напоминало Роан о покойном хозяине. Тем не менее, она не спала на топчане. Он стоял в кузнице скорее для видимости, как уступка Гиффорду и гномам. Роан сама им не пользовалась. Она работала до тех пор, пока не падала от усталости где придется, – хорошо еще, что ни разу не свалилась в горн. И всегда просыпалась на топчане. Маленькие человечки относили ее туда, а утром говорили, что она просто не помнит, как добралась до постели. Сначала Роан им верила, а потом осознала – просыпается-то она заботливо укрытая одеялом и без башмаков.
Роан, Потоп, Мороз и Дождь – их называли «Кузнец и подмастерья», «Дева и три гнома», но чаще всего «Она и эти» – сильно сблизились. Всех четверых отличали трудолюбие и добросовестность. Они почти не разговаривали, впрочем, им и не требовалось. Их общение сводилось к нечленораздельным звукам и жестам. Наклон головы означал «добавь угля», а кивок – «поддуй мехи». Гномы спали так же мало, как и Роан, но не потому что не нуждались во сне. Если Роан работала, то и они вместе с ней.
Работа выматывала все силы, но и этого ей было недостаточно. Раньше Роан пыталась забыть об Ивере, и тяжелый труд помогал как нельзя лучше. Теперь она и не вспоминала о старом резчике, однако вовсе не из-за занятости. За последние два дня Роан ни разу не притронулась к молоту, получившему имя «Большая Колотушка». После отъезда Гиффорда она не разводила огонь в очаге, не полировала металл. Все два дня девушка просидела в углу, сжимая забытый им костыль: плакала, теребила волосы, грызла ногти или просто смотрела в никуда.
Роан почти всю жизнь провела в страхе. Животный ужас вошел у нее в привычку. Со смертью Ивера все изменилось. Теперь шла война, правда, она казалась безликой и далекой. Бояться войны – все равно что бояться голода или чумы. Эти невзгоды не страшили Роан так, как перспектива оказаться запертой в крошечной хижине наедине с огромным мужчиной, которому нравится ее мучить. После смерти Ивера половина ее жизни как будто исчезла, а вместо страха пришло чувство вины.
Роан убила своего хозяина. Несмотря на все доводы Гиффорда, девушка не могла найти себе оправдания. Ей начало казаться, что она и сделала Ивера таким. Тот никогда не был жесток к другим людям. Все в далле его любили. Значит, дело в ней; она будила в нем зло. А если ей удалось сбить Ивера с пути добра, она может дурно повлиять и на других.
Ты всю жизнь была для меня обузой и станешь проклятием для любого, кто тебя полюбит. Такова уж твоя суть, Роан. Ты – подлая дрянь и заслуживаешь того, что я сейчас с тобой сделаю…
И вот теперь, когда Роан начала надеяться, что ей удастся жить дальше без тошнотворной тревоги, заставляющей колотить молотом по наковальне до потери сознания, страх вернулся. Однако на сей раз то был другой страх.
Девушка смотрела с парапета, как Гиффорд пересекает мост и мчится по лагерю фрэев. Она молилась всем богам, чтобы он не погиб. Жить в ожидании боли ужасно, а без Гиффорда – еще хуже. Ивер не был полностью предсказуем, но Роан научилась принимать меры предосторожности, чтобы уберечься от большой беды. Она знала, как поддерживать чистоту, какие вещи можно трогать, а какие нельзя. Еще она знала, что нужно молчать, а если хозяин позовет, отвечать немедленно и никогда, никогда не защищаться от ударов – иначе он бил еще больнее. Когда Ивер засыпал, Роан немного расслаблялась и вздыхала с облегчением. Сейчас она ничем не могла помочь Гиффорду, и не было спасения от страха, сдавливающего горло. А вдруг он погиб, а вдруг он… Один и один будет два, два и два будет четыре, четыре и четыре будет восемь…
Роан считала и считала. Цифры помогали ей отвлечься. Когда она уставала считать, то принималась ломать голову над тем, каким способом прекратить свою жизнь. Выбрать наилучшее решение оказалось не так-то просто. Роан была признанной мастерицей по части сложных задач. Она уже придумала с десяток весьма действенных способов самоубийства. Самый лучший – конечно, отравление, но ей пока не удалось создать идеальный яд. Все, что для этого потребуется… восемь и восемь будет шестнадцать, шестнадцать и шестнадцать будет тридцать два, тридцать два и тридцать два будет…
Кузница затряслась, в углах взметнулась пыль. Три гнома замерли с поднятыми молотами и переглянулись. Через мгновение здание вздрогнуло от второго удара. Роан и дхерги опрометью выбежали во двор как раз в тот момент, когда неведомая сила снесла верхушку Мерзлой башни.
Массивные каменные блоки, срезанные под углом, полетели вниз. Часть из них рухнула за пределы крепости, некоторые упали во двор. Один пробил крышу дровяного сарая; в воздух взлетели поленья.
На улицу высыпали люди, кое-кто в ночных рубашках. Роан удивилась их неподобающему виду, однако быстро сообразила, что уже утро. На небе розовел слабый отсвет зарождающейся зари.
– Что случилось? – спросил кто-то.
Никто ему не ответил.
Роан бросилась за своей тревожной сумкой – маленькой торбой, в которой собраны вещи, необходимые при чрезвычайных ситуациях (она придумала ее в дополнение к идее о кармане). Внутри лежали иголка с ниткой, веревка, моток бечевки, короткая и крепкая палка, соль, полоски и квадраты чистой ткани, крошечный кусочек серебра, кора ивы, ножи, маленький молот по имени «Колотушка Поменьше», чашка и небольшая пила. Девушка подхватила сумку и побежала за Падерой.
– Арион и Сури были наверху, – сообщила старуха, пока они поспешно шли через двор. Растолкав толпу, они пробрались к входу в башню. – Иди, я подожду здесь, – сказала знахарка, скривившись при виде крутой лестницы.
Роан поднялась по полуразрушенным ступеням и обнаружила Сури и Арион, лежащих рядом.
– Арион? Сури? Что с вами? – крикнула Падера снизу. – Они погибли?
– Выглядят… неважно. – Роан подошла ближе и наклонилась. – Сури еще дышит. Арион – нет. Да, похоже, Арион… она… – Девушка не осмеливалась произнести это вслух.
– Как там Сури?
Роан потрясла девочку за плечо.
– Сури, очнись.
Та не ответила.
– Ран не видно, но она без сознания.
– Вот проклятье, – выругалась старуха. – Опять эта девчонка за свое.
– Что с ней? – Роан не расслышала ответ Падеры.
Она не сводила глаз с Арион. Фрэе было несколько тысяч лет, на ее голове не росло ни единого волоска, но Роан никогда не видела создания красивее. Даже после смерти Арион была прекрасна. Девушка закрыла ей глаза. Так лучше. Теперь она как будто спит.
– Эй, вы! – хрипло приказала Падера. – Поднимайтесь наверх, возьмите их и отнесите в кузницу.
– А там безопасно? – спросил кто-то.
– Если не сделаете, как я говорю, здесь станет намного опаснее, чем там. А ну пошевеливайтесь!
Роан узнала двух мужчин, поднявшихся к ней по лестнице. Одного звали Глен, второго – Хобарт или Хуберт, оба из клана Мэнахан, судя по ли-морам, окрашенным в синий, зеленый и желтый цвета. При виде заклинательниц на их лицах отразился ужас.
– Просто подними ее. Она не кусается, – крикнула Падера, как будто видела, что происходит наверху.
Хобарт и Глен умоляюще взглянули на Роан, надеясь на поддержку или хотя бы сочувствие.
Она кивнула.
Мужчины с легкостью спустили Сури и Арион, хрупких и худеньких. Зазвонили колокола. Начался второй день войны.
Персефона в который раз прокляла свой перевязанный живот, постель, рэйо и все на свете. Она снова попыталась сесть, и снова у нее ничего не получилось. Резкая боль пронзила все тело.
– Мы точно не знаем, – сообщил юноша, стоявший у ее кровати. Его звали Аланд, он служил в Третьем Копье – боевом отряде клана Мэлен. Невысокий, худенький и совсем юный, он исполнял обязанности вестового и стал для Персефоны голосом войны. – Я получил донесения о вспышке рядом с северной башней, потом был взрыв и…
– И что?
– Верхушка срезана напрочь, как у Спайрока.
– Есть жертвы?
– Да… похоже, всего двое. Фрэйская женщина и рхунская девочка.
Персефона, Мойя и Брин переглянулись.
– Что с ними? Ранены или погибли? Ты говоришь, Сури и Арион… как они?
– Я не знаю их имен. Одна из них мертва, вторая не приходит в сознание.
Глаза Брин наполнились слезами. Мойя застыла, стиснув зубы.
– Что еще? – спросила Персефона гонца.
– Воины построились у ворот, лучники – на стенах. Лорд Нифрон решил не выводить их сегодня на поле боя.
– А что с армией фрэев?
– Они встали в боевой порядок на той стороне ущелья, но пока не наступают.
– Хорошо. Добудь мне сведения о тех двоих пострадавших в северной башне.
Юноша направился к двери, однако замер на полдороги.
– Мне сказать лорду Нифрону, что вы желаете его видеть?
– Нифрону? – переспросила Персефона. – Нет, не надо.
Брин подошла к кровати, держа чашку с водой. Руки девочки дрожали.
– Сури и Арион… Как ты думаешь, что с ними?
Персефона покачала головой. Она уже поняла: не стоит даже пытаться пожимать плечами – слишком больно.
– Мне пора, – сказала Мойя.
Киниг кивнула.
– Я пришлю кого-нибудь охранять тебя.
– Ладно.
Мойя задержалась еще на мгновение.
– Это не закончится. Никогда не закончится.
– Так это ты ее убил? – уже второй раз переспросил фэйн.
Мовиндьюле кивнул, уязвленный тем, что отец с особым недоверием произносит слово «ты».