Несмотря на все это, или вследствие этого, ее жизнь и работу всегда окружала тайна. На ее статью о деструктивном инстинкте ссылались психоаналитики, следуя примеру Фрейда; ссылался на нее и Юнг. И больше ни о ее жизни в Европе, ни о ее жизни в СССР ничего не было известно.
Впервые ее имя попало в центр внимания историков психоанализа после публикации тома переписки Фрейда и Юнга. Эта переписка была опубликована поздно, в 1974 году; наследники долго не давали разрешения на публикацию. Имя Шпильрейн и ее работы упоминаются в 40 письмах. Ключевое значение Шпильрейн для всей истории отношений между Фрейдом и Юнгом видно из этих писем довольно отчетливо.
В 1977 году итальянскому психоаналитику-юнгианцу Альдо Каротенуто передали найденную в подвале здания в Женеве, в котором размещался Институт психологии, объемистую пачку бумаг, оставленных там Сабиной Шпильрейн. Среди них были 46 писем Юнга, направленных Шпильрейн, и 12 писем Шпильрейн – Юнгу; 12 писем ей от Фрейда и 2 письма ему, а также ее дневник с 1909 по 1912 год. На основе находки была написана книга, сразу переведенная на европейские языки; на русский она так и не переводилась.
Ничего, однако, не было известно о жизни и работе Шпильрейн после 1923 года, года возвращения ее в Россию. Списки членов Русского психоаналитического общества, периодически публиковавшиеся Международной ассоциацией, вплоть до 1934 года числят ее среди своих членов, называя ее адрес в Ростове-на-Дону. Последняя ее работа опубликована на Западе в 1931 году.
В 1983 году шведский журналист Магнус Лунгрен, работавший тогда в СССР (автор книги об Андрее Белом), нашел в Москве племянницу Сабины Николаевны. Ее короткий рассказ сразу был опубликован Лунгреном и потом включался в последующие издания книги Каротенуто.
Я также встречался с Менихой Исааковной Шпильрейн и другими московскими родственниками Сабины Николаевны, которые, впрочем, мало ее знали, потому что она, как оказалось, практически не бывала в 30-х годах в Москве. В Государственном архиве России мне удалось найти несколько документов, содержащих информацию о работе Сабины Николаевны Шпильрейн после ее возвращения, и в том числе ее кадровую анкету сотрудницы Государственного психоаналитического института. Большой удачей было найти в Петербурге приемную дочь Сабины Николаевны, дочь ее мужа Павла Шефтеля. Профессиональный переводчик и издательский работник, Нина Павловна Снеткова с уважением хранила память о своей странной мачехе, но была поражена, когда увидела ссылки на ее работы на разных языках. В семье знали, что Сабина Николаевна с мужем были когда-то «у Фрейда». Больше о прошлой, западной жизни Сабины Шпильрейн не знали ничего. Зато многое рассказали о советской половине ее жизни, по-своему тоже поразительной.
Она возвращалась не к мужу…
В январе 1917 года Сабине Николаевне снится сон, из которого – и из его интерпретации, которую она сообщила Юнгу, – мы кое-что узнаем о ее жизни и владевших ею чувствах в период пребывания в Швейцарии. Во сне жена Бехтерева, живущая по соседству, отправляется домой, в Россию. С ней маленькая дочь. Шпильрейн просит Бехтереву передать дома открытку ее родителям. В этом сне она видит исполнение своих желаний: быть «важной фигурой в психиатрии», как Бехтерев, и ехать домой. «В Швейцарии я могу быть так же полезна своим родителям, как и дома», – замечает Сабина Николаевна, из чего мы понимаем, как уже в те времена была важна помощь из-за границы. Итак, дело не в родителях. Главный для нее вопрос, который «я сознательно ставлю все время перед собой», вот в чем: «смогу ли я установить контакт с коллегами в моей стране?»85
Лишь через пять лет колебаниям наступит конец. Какую роль играли в планах Сабины Николаевны личные и семейные обстоятельства? Во всяком случае, она возвращалась не к мужу. Мы знаем лишь о профессиональной стороне дела. Зимой 1922/23 года Шпильрейн принимает решение, о котором мы узнаем из письма Фрейда от 9 февраля 1923 года:
«Дорогая фрау Доктор, я получил Ваше письмо и думаю, что Вы правы. Ваш план ехать в Россию кажется мне гораздо лучше, чем мой совет отправиться в Берлин. В Москве Вы сможете заниматься серьезной работой вместе с Вульфом и Ермаковым. Наконец Вы будете дома. Сейчас тяжелые времена для всех нас. Я надеюсь скоро услышать что-нибудь от Вас и серьезно прошу Вас сообщить в письме собственный адрес, что делают очень немногие женщины. Сердечно Ваш Фрейд»86.
Это письмо сложно интерпретировать. Мы помним, что Фрейд сначала советовал Сабине Николаевне ехать в Берлин, где Макс Эйтингон уже развернул свою психоаналитическую поликлинику, дав работу многим аналитикам. Ее вероятная ученица, Фаня Ловцкая (см. гл. II), тогда так и поступила – уехала из Женевы в Берлин, чтобы работать с Эйтингоном. Шпильрейн по каким-то причинам, среди которых могло играть роль ее отношение к Эйтингону, решила ехать в Москву и сообщала об этом Фрейду. Тот знал о ситуации в России: бежавший от большевиков Осипов, с которым переписывался Фрейд, давно был в Праге; некролог Татьяне Розенталь опубликовал журнал Психоаналитической ассоциации; Андреас-Саломе по вине большевиков лишилась своего состояния, и ей приходилось посылать деньги; наконец, Фрейд называет в своем письме тех самых людей, с которыми Шпильрейн действительно начнет работать.
Фрейд знал и о семейных неприятностях Сабины: в его письмах отсутствуют вежливые пожелания ее мужу, и, даже одобряя ее решение возвращаться в Россию, он отправляет ее не к нему, а к коллегам.
Знал – и посоветовал возвращаться. Сергей Панкеев вспоминал, что он спрашивал у Фрейда, следует ли ему остаться в России, если там произойдет революция. Тот ответил утвердительно. Когда Панкеев рассказал об этом разговоре дальнему родственнику Фрейда, который учился в России, тот отреагировал: «Вы знаете, Фрейд очень хорошо понимает человеческие отношения, но, кажется, он совсем не понимает намерений большевиков»87.
…не к брату…
Признанный лидер психотехнического движения в СССР, Исаак Шпильрейн был европейски образованным и творческим человеком. Получив философское образование в Германии у Германа Когена (примерно в те же годы у Когена учился и другой крупнейший советский психолог, Сергей Рубинштейн, а также Борис Пастернак), Шпильрейн был интернирован во время Мировой войны и уже после революции кружным путем через Константинополь и Тифлис вернулся в Россию. По дороге летом 1919 года он посетил Фрейда. Поработав в независимой тогда Грузии, в советском посольстве, главой которого был Сергей Киров, Исаак Шпильрейн оказался в Москве двумя годами раньше своей сестры, в 1921 году88.
Здесь он работает в Пресс-бюро Наркомата иностранных дел, а потом – в Центральном институте труда. Директор ЦИТа Алексей Гастев в начале 20-х годов развивал крайне левые взгляды, представление о которых может дать такой случай. В 1921 году умерла мать Шпильрейна, и он пошел к директору института просить отгул на похороны. Гастев отказал: это, сказал он, буржуазные предрассудки. Зачем вам отгул, ведь она уже умерла. Принципы разработанной Гастевым «научной организации труда» действовали и внутри его института…
Довольно скоро Шпильрейн расходится с Гастевым. В 1923 году он – руководитель психотехнической секции Института философии и лаборатории промышленной психотехники Наркомата труда. Он ведет в это время множество заказных исследований в прикладных областях психологии: разрабатывает профессиограммы, консультирует предприятия по переводу на новые режимы работы, в частности семичасовой рабочий день, создает методики отбора для Красной армии и т. д. В теоретическом плане Шпильрейн был последователем Вильяма Штерна и не боялся заявить об этом даже на Съезде по изучению поведения человека в 1930 году.
Круг интересов Шпильрейна выходил даже за безразмерные, казалось бы, границы психотехники. Его книга «Язык красноармейца»89 содержит тщательное, в методическом плане до сих пор, возможно, непревзойденное на русском языке социолингвистическое исследование: грамматический анализ, частотные словари, тщательно отработанные тесты осведомленности, статистика ошибок фиксируют реальный язык красноармейцев 1924 года. В такого рода работах наука выполняет свою, может быть, важнейшую функцию – запечатление реальности, описание ее такой, какая она есть.
Подобное же впечатление осмысленности и редкой точности оставляет «социально-психологический этюд» 1929 года «О переменах имен и фамилий»90, Шпильрейн анализирует в нем случаи немотивированной перемены фамилий, ставшие частыми в теряющей идентичность России. Так, по его подсчетам, перемена фамилии с русской на еврейскую была более частым случаем, чем перемена фамилии с еврейской на русскую: носить еврейскую фамилию в 20-х годах было чем-то вроде моды. Шпильрейн работал и над советским учебником языка идиш.
В 1928 году Шпильрейн становится ответственным редактором нового журнала «Психотехника и психофизиология труда», председателем Всероссийского психотехнического общества. В булгаковской Москве 1931 года он проводит Международную конференцию по психотехнике. Именно через психотехнику советская психология выходит тогда на мировой уровень: Шпильрейн был членом президиума Международного психотехнического общества вместе с Вильямом Штерном и Анри Пьероном.
Дочь Исаака Шпильрейна вспоминает, что в 1931 году Сабина приезжала в Москву участвовать в этой конференции. Но в целом нет свидетельств рабочего сотрудничества Сабины и Исаака Шпильрейн – совместных публикаций, например, или выступлений Сабины на конференциях, организатором которых он был, или ее статей в редактируемом им журнале «Психотехника». Та широта интересов и гибкость позиций, которые были характерны, скажем, для Александра Лурии или Арона Залкинда и которые обусловили возможность их долгой жизни в советской науке, Сабине Николаевне были совершенно несвойственны. В отличие от них, ей было с чем и с кем сравнивать…