А работа психотехников приобретала огромные масштабы. Чуждая Шпильрейну идеология «нового массового человека» начинала доминировать и здесь. В СССР в 1930 году было 500 «организованных психотехников». При этом в 1932 году съезд запланировал провести только через систему профконсультаций Наркомтруда около 3 млн человек. 25 июля 1931 года в Наркомпросе по докладу Шпильрейна принимается решение об организации Психотехнического вуза…
В октябре 1934 года вся разветвленная система психотехнических учреждений была разгромлена, приказом Совнаркома были ликвидированы 29 научно-исследовательских институтов, журнал «Психотехника» был закрыт. 25 января 1935 года Исаак Шпильрейн был арестован по обвинению в участии в троцкистской оппозиции. Его дочь вспоминает: «Мне исполнилось в тот день 19 лет… Только в 1939 году мне сказали, что отец осужден на 10 лет без права переписки». Эта формулировка означала расстрел.
Она возвращалась работать с наслаждением
Согласно официальному сообщению Международной психоаналитической ассоциации, доктор Сабина Шпильрейн, бывший член Швейцарского психоаналитического общества, была принята в члены только что организованного Русского общества осенью 1923 года, одновременно с Александром Лурией и двумя другими казанскими аналитиками.
Шпильрейн читает в Психоаналитическом институте курс лекций по психологии бессознательного мышления. Молодой Лурия, ученый секретарь института, и молодой Выготский, собирающийся вступать в члены Русского психоаналитического общества, могли слушать этот курс как последнее слово мировой науки, от реальной жизни которой они были оторваны. У талантливых людей подобные впечатления могут надолго определять ход развития научных интересов.
Сабина Николаевна вела также в 1923 году семинар по психоанализу детей и амбулаторный прием. Она была сразу избрана в комитет, осуществлявший руководство как Русским психоаналитическим обществом, так и Государственным психоаналитическим институтом и включавший в себя пять самых авторитетных аналитиков России. В ноябре она читала на заседании Общества доклад «Мышление при афазии и инфантильное мышление», в котором рассказывала о том, что нарушения мышления при афазии сходны с мышлением детей, и оба типа мышления проливают свет на процессы формирования речи: идеи, очень сходные с последующими нейропсихологическими работами по афазии Александра Лурии, принесшими ему известность.
Вполне вероятно, что Сабина Шпильрейн сыграла роль посредника между двумя направлениями мировой психологии, которые окажутся лидирующими в ней, но лишь много десятилетий спустя обнаружат свое сходство – между «генетической психологией» Жана Пиаже и «культурно-исторической теорией» Льва Выготского. Детальный анализ преемственности ранних работ Пиаже, Выготского и Лурии и ее работ еще предстоит произвести.
Судя по кадровой анкете Наркомпроса91, с сентября 1923 года она работает в трех местах: научным сотрудником Государственного психоаналитического института, врачом-педологом в «Городке имени Третьего Интернационала» и заведующей секцией по детской психологии 1-го Московского университета. Свою профессию она определяет как «психиатр и врач-педолог». Анкета заполнена необычайно тщательно. Подобные анкеты Ермакова, Лурии и других сотрудников института формальны, на множество подробнейших бюрократических вопросов ответы пропущены за ненадобностью, которая им очевидна. Шпильрейн отвечает искренне и с уважением к процедуре – так, как и должен человек отвечать на вопросы власти, которой он доверяет, помогать которой он приехал из-за границы.
Шпильрейн пишет, в частности, что «самостоятельные исследования начала производить очень рано, частью на темы, выбранные мною, частью на темы, предложенные проф. Блейлером или Юнгом». Далее, «помимо работы у себя», что Шпильрейн характеризует как основной источник существования до революции, она работала «в психиатрической клинике у проф. Блейлера, в психоневрологической клинике у проф. Бонхофера (Берлин), по психоанализу у доктора Юнга в Цюрихе и у проф. Фрейда в Вене. В Мюнхене работала по мифологии и истории искусства, при институте Руссо (Женева) как врач-педолог, по психологии – в лаборатории Психологического института проф. Клапареда (Женева)».
В разряде пожеланий к начальству Шпильрейн записывает, что считала бы необходимым освободить ее от чрезмерной нагрузки, дать больше самостоятельности и предоставить возможность вести учеников. Ее не устраивало также, что в Психоаналитическом институте она не имеет возможности лично наблюдать детей, отчего ее работа с руководительницами-воспитательницами имеет характер «чисто теоретических рассуждений и „платонических“ советов заочно». На вопрос: «Занимаетесь ли Вы научной или художественной деятельностью на дому?» – Шпильрейн отвечала, что свою работу врача она считает и научной, и художественной.
На вопрос анкеты, удовлетворен ли сотрудник своей работой, Шпильрейн ответила: «Работаю с наслаждением, считаю себя рожденной, „призванной“ как бы для моей деятельности, без которой не вижу в жизни никакого смысла».
В 1923 году она опубликовала 30 работ. В анкете она сообщала, что два новых труда о символическом мышлении она предполагает закончить и опубликовать в России. Это ей не удалось. В том году вышло 7 статей Шпильрейн в западных психоаналитических журналах, но по-русски она, насколько известно, не печаталась ни разу.
В оставленном Александром Лурией наброске оглавления 2-го (невышедшего) тома книги «Психология и марксизм»92 значится статья С. Н. Шпильрейн «Проблема бессознательного в современной психологии и марксизм», но она, по-видимому, не была написана (как вариант, рядом с этим названием карандашом вписан и другой возможный автор – Милица Нечкина, впоследствии академик и официальный историк декабристов). Можно лишь представить себе, как интерпретировала Сабина Шпильрейн, привычный круг общения которой совсем недавно составляли Фрейд, Юнг, Клапаред и Пиаже, интересы, к примеру, своего ассистента Б. Д. Фридмана, исписавшего десятки страниц первого тома той же книги цитатами вперемежку из Фрейда, Энгельса, Плеханова и Каутского.
В тесном и очень активном в те годы кругу московских психоаналитиков она могла бы оказаться в весьма сильной позиции. С одной стороны, она была связана с мировыми лидерами психоанализа куда более тесно, чем кто-либо другой из московских аналитиков; она знала характер их последних теоретических споров, лично знала всех, кто играл роль в европейском анализе – председателей национальных обществ, редакторов журналов и пр., не говоря уже о Фрейде, близость к которому становилась с годами все более ценной. С другой стороны, благодаря брату она при желании могла бы оказаться в центре самой энергично развивающейся области советской психологии. Она не воспользовалась ни тем ни другим.
В Москве она была одинока. Круг интересов московских аналитиков, способных годами обсуждать соотношения «фрейдизма» с «рефлексологией» и «научным материализмом», был ей глубоко чужд. И, в отличие от Женевы, из Москвы не было ни смысла, ни возможности звать на помощь Фрейда.
Ее загадочное самоустранение от деятельности Московского психоаналитического общества может быть интерпретировано как косвенное свидетельство того, что характер его активности и отношения внутри его уже в первой половине 20-х годов, то есть в пору его расцвета, были очень далеки от тех, которые существовали в европейских центрах психоанализа.
Последний выбор
Каждый ее шаг – загадка, требующая разрешения. Поняли ли мы, почему она вернулась в Россию? А почему она не уехала обратно на Запад тогда, в середине 20-х, когда это было возможно для людей со связями и когда уехали те из ее ближайших коллег, кто, как и она, имел опыт жизни за границей?
Через год-полтора после возвращения Сабины Николаевны в Россию произошел очередной поворот ее странной семейной жизни: она вновь соединилась с мужем, переехав для этого из Москвы в Ростов-на-Дону. В 1926 году у Сабины Николаевны и Павла Наумовича родилась вторая дочь. Она была всего на два года младше Нины, дочери Павла Шефтеля от его второго брака. Нина родилась между дочерьми Сабины, Ренатой и Евой.
В Ростове был и старый Нафтул Шпильрейн, владевший в недавнем прошлом несколькими доходными домами в центре Ростова и торговой кампанией, но и в эти нэповские годы сохранивший какую-то часть своих средств. История в очередной раз меняет кадр, и в 30-е годы супруги с двумя дочерьми живут в трех комнатах, выгороженных из конюшни во дворе старого ростовского дома. В одной из комнат был самодельный стеллаж, на полках которого стояли многотомные издания на немецком и французском языках… Нина Павловна, описывая их в беседе со мной, сказала, что они были «то, что у нас называется ученые записки». Мы с легкостью узнаем в них труды психоаналитических обществ.
В записи интервью Нины Павловны93 есть такой момент. Я упомянул, что там, где живут и работают психоаналитики, обычно есть характерный предмет – кушетка. Да, оживилась Нина Павловна, в той бывшей конюшне была совершенно пустая комната и в ней стоял одинокий топчан. Нина Павловна не знает точно, принимала ли Сабина Николаевна пациентов. Но почти уверена, что принимала.
В ней было что-то таинственное. Однажды Сабина Николаевна сняла боль, держа руки над головой девочки и не прикасаясь к ней. О своей работе она никогда не рассказывала. Племянница вспоминала, что Сабина Николаевна переписывалась с ленинградским поэтом или писателем, его прозвище было Крокодил: толковала его сны, консультировала заочно.
На Западе считалось, что она преподавала в Ростовском университете, а по другим сведениям – организовала в Ростове психоаналитический детский дом. Ни та ни другая версии не находят подтверждения. По словам Нины Павловны, Сабина Николаевна работала педологом в школе, а после разгрома педологии в 1936 году – врачом в школе на полставки. В 1935 году, одновременно с братом, был арестован и отец Сабины. Его выпустили, окончательно обобрав. Нина познакомилась с Сабиной Николаевной осенью 1937 года. Она рассказывает: «Была она, как все вокруг считали, безумно непрактичной. Одевалась она только в то, что кто-то ей давал. Она была похожа на маленькую старушку, хотя она была не такой старой. Она была согбенная, в какой-то юбке до земли, старой, черной. На ней были ботики на застежечках, теперь их называют „прощай, молодость“. Я думаю, что привезла она их из Берлина. Так одевалась моя бабушка. Было видно, что она с