По словам Уоллеса, Буллит в первые годы своей службы послом с энтузиазмом относился к большевикам. Он даже уговаривал Уоллеса, тогда министра сельского хозяйства, внимательнее относиться к успехам русских в этой области, особо подчеркивая почему-то их успехи в искусственном осеменении. Его принимал Сталин, однажды они провели в беседе вдвоем целую ночь. Буллит рассказывал о нем как о выдающемся человеке, однако не скрывал отвращения, вспоминая, как Сталин целовал его «открытым ртом». Обилие алкоголя и застольные ритуалы Кремля тоже были ему не по душе. «Он имел свободный и либеральный склад духа. Он любил ходить повсюду и не мог вынести, чтобы его ограничивали и за ним шпионили». В результате, рассказывал Уоллес, за годы работы в Москве отношение Буллита к Советской России резко изменилось. В 1946 году Буллит характеризовал Советскую компартию как группу того же сорта, что и испанская инквизиция; при этом он говорил, что очень полюбил русских людей, а женщины в Москве вызывали его восхищение: даже на строительстве метро они работали больше мужчин. В конце концов Уоллес, ставший после войны сторонником сближения с Советами, стал осуждать Буллита за нестабильность и чрезмерный антисоветизм; именно такие люди, писал он, и готовили холодную войну. «Он был восхитительным человеком, но был подвержен эмоциональным потрясениям и внезапным переменам».
Между тем Сталин не выполнял никаких обещаний, на Ленинских горах начали строить университет, а люди, которых Буллит пытался привлечь к себе, а кого-то успел и по-настоящему полюбить, исчезали на глазах. 1 мая 1935 года, сразу после фестиваля Весны, Буллит писал Рузвельту: «Я не могу, конечно, ничего сделать для того, чтобы спасти хоть одного из них». Арестованный Георгий Андрейчин, бывший уполномоченным МИДа по связям с американским посольством, передал из камеры письмо, написанное на туалетной бумаге (!), «в котором он умоляет меня не пытаться спасти его, иначе он наверняка будет расстрелян». Верил Буллит в аутентичность таких посланий или нет (скорее верил, иначе зачем было сообщать о них Рузвельту), сделать он в самом деле не мог ничего. Андрейчина сменил Борис Штейгер; и он вскоре был арестован, о чем американский посол тоже сообщил своему президенту.
Позднее Буллит опишет свои действия под конец пребывания в Москве довольно необычно для дипломата: «Я держал себя с русскими, как дьявол. Я делал все, что мог, чтобы дела у них пошли плохо (I deviled Russians. I did all I could to make things unpleasant)».
Вмешательство высших сфер
Булгаков находился под непрерывной и страшной угрозой, справиться с которой было выше человеческих сил. «Что, мы вам очень надоели?» – спросил его Сталин во время знаменитого телефонного разговора. «Поверьте моему вкусу: он вел разговор сильно, ясно, государственно и элегантно», – писал Булгаков другу. Со Сталиным же он делился тем, что «с конца 1930 года страдает тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски» и помочь ему может только поездка вместе с женой за границу. Получив отказ, он лечился гипнозом у доктора Сергея Берга.
Лечение помогло с первого же сеанса. Началось оно, судя по дневнику Елены Булгаковой, 21 ноября 1934 года. Доктор внушал, что завтра пациент сможет пойти в гости один. Действительно, назавтра писатель вышел один, чего не было уже полгода. Прошло два месяца, и увлеченный Булгаков начинает сам лечить гипнозом. Пациентом был художник Дмитриев, страдавший от «мрачных мыслей». После первого внушения Дмитриев позвонил «в диком восторге», просил еще: «…мрачные мысли, говорит, его покинули, он себя не узнает».
В феврале 1935 года Берг провел Булгакову еще три сеанса. Один из них был, по переданным Еленой Сергеевной словам пациента, «замечательно хорош»; после другого Берги, Булгаковы и другие гости ужинали вместе. «Уходя, Берг сказал, что он счастлив, что ему удалось вылечить именно М. А.».
Потом доктор Берг заболел сам. Извиняясь, что не может прийти на очередной сеанс, он продолжал: «Бесконечно рад тому, что Вы вполне здоровы; иначе и быть, впрочем, не могло – у Вас такие фонды, такие данные для абсолютного и прочного здоровья!» Он возвращает пациенту гонорар: «…за хождение в гости к хорошим знакомым денег никак взять не могу».
Любопытным образом Булгаков в своем ответе Бергу сам употребляет интонации гипнотизера по отношению к своему заболевшему гипнотизеру. Это неопубликованное письмо от 30 марта 1935 года стоит привести полностью:
«Дорогой Сергей Миронович!
С огорчением узнал, что у Вас все еще тянется эта волынка с болями. Надеюсь, верю, желаю, чтобы эта прицепившаяся к Вам мерзость отпустила Вас поскорее.
Так и будет. Вместе с весенним солнцем воспрянете и Вы. Я думаю о Вас и не хочется писать свою (?) Коротко говоря, я чувствую себя очень хорошо. Вы сделали так, что проклятый страх не мучит меня. Он далек и глух. Я навещу Вас. Вспоминаю теплые наши беседы. Нечего и говорить, что Елена Сергеевна шлет Вам очень хороший привет. Софье Борисовне лучшие пожелания от нас обоих. Ваш М. Булгаков».
Инфантильная позиция пациента-гипнотика, зависимого от чужой воли и способного без рассуждений ожидать магической помощи со стороны, в творчестве Булгакова принимала формы блестящей и иронической фантазии, в которой осуществляются желания. Пусть профаны и чекисты поймут это как фокус и гипноз. «Культурные люди стали на точку зрения следствия: работала шайка гипнотизеров и чревовещателей, великолепно владеющая своим искусством» – так заканчивается его роман. Но читатель, конечно, не верит следствию. Читатель верит автору и его трагическому таланту: чудесное вмешательство не только возможно, но и является единственным выходом из абсурдной советской ситуации.
В пьесах и романе Булгакова, написанных в 1930-е годы, всерьез, с надеждой и верой запечатлен образ всесильного помощника, обладающего абсолютной светской властью или магическим всемогуществом, которые тот охотно, без просьб использует для спасения больного и нищего художника. В начале десятилетия он обращал подобные ожидания к Сталину. Похоже, что к середине тридцатых годов его надежды переориентировались на американского посла в Москве.
Почему-то в декабре 1933 года Елена Булгакова специально отмечает в дневнике официальное сообщение о прибытии в Москву «нового американского Посла». Что-то – мы не знаем что – заинтересовало Булгаковых. В характеристике события Елена Сергеевна немного ошиблась: посол был первым, и о нем нельзя было сказать, что он «новый». Но автор дневника, похоже, интересовалась не политической сутью дела, а чем-то другим. Проще всего предположить, что это были заботы об авторском праве на постановку «Дней Турбиных» в Америке, о чем время от времени велись переговоры. И действительно, Буллит сразу посетил постановку «Турбиных», через некоторое время запросил через «Интурист» рукопись пьесы и держал ее на своем рабочем столе. В марте 1934 года «Дни Турбиных» были поставлены в Йейле, родном университете Буллита. Чарльз Тейер вспоминал, что его первое знакомство с Буллитом, только что прибывшим в Москву в качестве посла, началось тоже с «Турбиных». Тейер только начал учить русский язык и, оказавшись в Москве, искал работы в организуемом посольстве. Посол жил тогда в «Метрополе», Тейер с трудом пробился к нему через московских швейцаров и представился. Буллит попросил его прочесть страницу из лежавшей перед ним рукописи. Это были «Дни Турбиных». Читать по-русски Тейер еще не мог, но содержание пьесы знал и стал ее пересказывать. Буллит понял обман, но оценил молодого человека, который стал профессиональным переводчиком, а потом – кадровым дипломатом.
Булгаков и Буллит познакомились 6 сентября 1934 года во МХАТе, на очередном спектакле «Дней Турбиных». Подойдя к драматургу, Буллит сказал, что «смотрит пьесу в пятый раз, всячески хвалил ее. Он смотрит, имея в руках английский экземпляр пьесы, говорит, что первые спектакли часто смотрел в него, теперь редко».
Судя по записям Елены Сергеевны Булгаковой, они с мужем не раз бывали на официальных и домашних приемах в посольстве. Поначалу это знакомство казалось сенсационным: друзей семьи «распирает любопытство – знакомство с американцами!». Потом записи Елены Сергеевны об этих контактах становятся спокойными, даже монотонными. 16 февраля 1936 года Елена Сергеевна записывала: «Буллит, как всегда, очень любезен; 18 февраля: «Американцы очень милы»; 28 марта: «Были в 4.30 у Буллита. Американцы – и он тоже в том числе – были еще милее, чем всегда». Через две недели: «Как всегда, американцы удивительно милы к нам. Буллит уговаривал не уезжать, остаться еще…» Посол охотно демонстрировал свою дружбу с писателем, знакомил Булгакова с европейскими послами, хвалил его пьесы.
Булгаковы и Буллит с его свитой общались между собой так, как общаются близкие люди – иногда очень часто, почти каждый день, иногда с большими перерывами, совпадающими с отъездами Буллита в Вашингтон. 11 апреля 1935 года Булгаковы принимают американцев у себя («икра, лососина, домашний паштет, редиски, свежие огурцы, шампиньоны жареные, водка, белое вино»). 19 апреля они обедают у секретаря посольства Чарльза Болена. 23 апреля в посольстве состоялся фестиваль Весны. 29 апреля у Булгаковых снова Болен, Тейер, Ирена Уайли и еще несколько американцев. «М-с Уайли звала с собой в Турцию». Уже назавтра Булгаковы снова в посольстве. «Буллит подводил к нам многих знакомиться, в том числе французского посла с женой и очень веселого толстяка – турецкого посла». Следующий вечер, третий подряд – Булгаковы вновь проводят с американскими дипломатами. Именно в эти дни Буллит пишет Рузвельту: «Я, конечно, не могу ничего сделать для того, чтобы спасти хоть одного из них».
А помощь была нужна. Все это время Булгаковы пытались подать документы на выезд. 11 апреля 1935 года Булгаковы принимали у себя двух секретарей американского посольства – Чарльза Болена и знакомого нам Чарльза Тейера. «М. А…сказал, что подает прошение о заграничных паспортах… Американцы нашли, что это очень хорошо, что ехать надо», – записывала Елена Сергеевна. В июне 1935 года документы были приняты инстанциями; в августе Елена Сергеевна записывает о получении очередного отказа. 16 октября Булгаков один едет на дачу к Тейеру. 18 октября Булгаковы на обеде у посла: «Буллит подошел, и долго разговаривали сначала о „Турбиных“, которые ему страшно нравятся, а потом – „Когда пойдет «Мольер»“?». Мольер пошел только в феврале 1936-го, и на генеральной репетиции был Тейер с коллегами: «…американцы восхищались и долго благодарили». 21 февраля Буллит на просмотре «Мольера»: «…за чаем в антракте… Буллит необычайно хвалебно говорил о пьесе, о М. А. вообще, называл его мастером» (понятно, какое значение имело это слово для Булгакова). 19 февраля 1936 года гостям Буллита (из русских присутствовали Булгаковы и художник Петр Петрович Кончаловский с женой) был показан с очевидным намерением выбранный фильм «о том, как англичанин-слуга остался в Америке, очарованный американцами и их жизнью». Между тем со сцены снимают «Мольера». 14 марта Булгаковы снова приглашены на обед к послу. «Решили не идти, не хочется выслушивать сочувствий, расспросов». Через две недели все же поехали к Буллиту. «Американцы – и он тоже в том числе – были еще милее, чем всегда». Насколько мы знаем из дневника Елены Сергеевны, в ноябре Булгаков еще два раза был в посольстве.