обропорядочного советского профессора. Этот советский человек, фамилия которого в очередной раз намекает на «квартирный вопрос», принимает все, что с ним происходит, без особого удивления.
Так же или еще более равнодушно, герои Зощенко (см. гл. X) рассказывают о самых невероятных событиях своей обычной жизни. Тотальное погружение советского человека в его быт избавляет от размышлений, сомнений, тревог… Чтобы «остранить» советскую жизнь, нужен иностранец. Осип Мандельштам писал в 1922 году: «Быт – это иностранщина, всегда фальшивая экзотика, его не существует для своего домашнего, хозяйского глаза… другое дело турист, иностранец (беллетрист); он пялит глаза на все и некстати обо всем рассказывает». В том году вышел «Хулио Хуренито» Ильи Эренбурга, весь построенный на контрасте между двумя видениями советской жизни – иностранца-сверхчеловека и местного простака. Пройдет полтора десятилетия, и Воланд, Мастер и Бездомный покажут, насколько более сложной являлась та ядерная ситуация.
Профессионального психиатра, с которым консультировался Булгаков по поводу «случая» Ивана, привычное равнодушие последнего к своей судьбе (еще и в странном сочетании с паранойяльной агрессивностью) не устраивало: «Иван Николаевич должен бы по законам психопатологии испытывать чувство тоскливого страха. Ведь ежели человек видит такую „чертовщину“, то не может ему не быть не по себе. У покойного Берлиоза это вами очень отмечено, а Иван Николаевич, как мне кажется, главным образом направляет свою активность по линии преследования врагов и разрушения их замыслов, но ничуть не реагирует на необычность совершающегося перед ним и с ним самим».
Но это для Воланда и Буллита, и в какой-то степени для Цейтлина и Булгакова, жизнь Бездомного кажется невероятной. Для него самого она нормальна, и писатель понимал это лучше психиатра. Истории о «психической переработке», которые рассказывал Всеволод Иванов в «У» (см. гл. VI), тоже кажутся невероятными читателю и тоже не вызывают никакого удивления у героев. Советская жизнь вообще удивительна только для внешнего наблюдателя.
Мастер и зависимость
Итак, «иностранный специалист», любитель театра познакомился в Советской России с попавшим в беду местным Мастером, которому без посторонней помощи отсюда не выбраться, да, впрочем, и с ней никак. Всесильный помощник, он покинул Москву и с сожалением оставил писателя с его подругой одних – самим идти по направлению к вечному их дому. Не сумевший помочь ему на этой земле, он, наверно, думал, что лишь развлек его да участвовал в его мечтаниях о тишине, которой тому никогда не давали в жизни. Он не знал, что на последних шагах своего пути этот Мастер вспомнит о нем.
Психологическая и жизненная зависимость от власти давала писателю стимул и материал для творческой переработки всю последнюю часть его жизни. Но, конечно, она не определяла полностью содержание того, что он писал. В романе Булгакова есть огромной важности слои – вся евангельская тема, да и не только она, – которые к отношениям Булгакова с Буллитом не имеют видимого отношения. И в самом образе Воланда есть множество черт, взятых автором из каких-то других источников.
Зависимость Булгакова от Буллита и Мастера от Воланда в чем-то подобна, а в чем-то отлична от другой важной для писателя как раз в это время зависимости – от ходившего к нему в гости врача-гипнотизера Сергея Берга, снявшего за несколько сеансов тяжелую невротическую реакцию. Увлекшись, Булгаков сам стал творить чудеса и за один сеанс избавил своего приятеля от «мрачных мыслей» образца 1935 года. Зависимость включает в себя, как один из своих психологических механизмов, идентификацию с тем, от кого зависишь. Так страдающий Булгаков начал сам проводить гипноз приятелю, отождествившись тем самым со своим избавителем-гипнотизером, а потом, как мы видели, и с ним самим стал говорить суггестивным языком.
Эффективный гипноз – это чудесный апофеоз зависимости одного человека от другого. Не каждый может быть гипнотизером; не каждый оказывается гипнабелен; Булгаков был, и тема гипноза – одна из немногих, пронизывающих собой всю структуру романа: Сперанский лечит гипнозом, Иешуа таким же способом лечит Пилата, и в том, что делала в Москве компания Воланда, «наиболее развитые и культурные люди» (а также и некоторые нынешние литературоведы) тоже видят гипноз. В апреле 1938 года С. Л. Цейтлин, дававший Булгакову советы по «психиатрической» линии романа, прислал Булгакову «классическую книгу о гипнозе». Рационально необъяснимое, в буквальном смысле чудесное искусство гипноза, предполагающее абсолютную пассивность одного субъекта и абсолютную власть над ним другого – и требующее от человека добровольного и благодарного принятия этой власти – на редкость соответствовало по своему духу советской эпохе. Увянув на Западе, где его убежденным противником был Фрейд, оно, единственное из всех видов психотерапии, уцелело и даже расцвело при коммунистической власти, видевшей и поощрявшей множество популярных гипнотизеров, от Вольфа Мессинга в 30-х годах до Анатолия Кашпировского в 80-х.
Булгаков, пациент гипнотизера, и Буллит, пациент психоаналитика, вряд ли обсуждали между собой свой клинический опыт. Важно другое: в страшном, необъяснимом и непредсказуемом мире сталинской Москвы только чудо может спасти человека. Когда остается надеяться только на чудо, тогда оно кажется возможным и, более того, достижимым. Его может творить, и иногда творит, Сталин; его может, наверно, сотворить посол далекой и могущественной страны; его может сотворить гипнотизер; больше того, его может сотворить даже пациент гипнотизера. Условием является то, что другой человек, в данный момент еще более растерянный и запуганный, поверит в возможность совершения чуда над собой.
30 октября 1935 года к Булгаковым приехала Ахматова: «Ужасное лицо. У нее – в одну ночь – арестовали сына и мужа. Приехала подавать письмо Иос(ифу) Вис(сарионовичу). В явном расстройстве, бормочет что-то про себя». Булгаков помогал составить письмо. Потом предложил Ахматовой переписать от руки отпечатанный на машинке текст – так, по его представлениям, было в данном случае лучше. Отвезли письмо Сталину, на четвертый день пришла телеграмма от Пунина и Гумилева – их освободили. Случилось очередное чудо. События, важнее которых для человека нет, зависели от совершения магических действий. Письма самого Булгакова Сталину – тоже магические действия, и когда они не срабатывали, то, значит, были совершены неверно. То, что Замятин получил разрешение на отъезд, а Булгаков – нет, Замятин объяснял тем, что его письмо было написано «четко и ясно», а письмо Булгакова – «неправильно».
Зависимость, как и любовь, бывает разной. Зависимость Булгакова от Сталина, зависимость односторонняя и полная, большая чем зависимость Мольера от «короля-солнца», была все же другого рода, чем отношения Булгакова с Буллитом. При всем различии их социальных положений и жизненных перспектив это было реальное, дружеское и, вероятно, обоюдно интересное общение. В результате Воланд куда больше похож на Буллита, чем Людовик из «Мольера» похож на реального Сталина. Это голос Буллита, любителя роскоши и женщин, Шуберта и Гёте, мы слышим в уговорах Воланда: «Что делать вам в подвальчике? О, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта?» И, в знак общего их иронического интереса к эксперименту по выращиванию новой породы людей: «Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула?» Не то же ли самое говорил он несколько позже другому трижды романтическому человеку, Фрейду, который сам себя называл «старым Мастером» и все колебался уезжать из бойни – и которого Буллит в конце концов, подобно Воланду, сумел-таки вытащить «в тишину».
Разница в том, что Буллит оказался бессилен сделать для Булгакова то, что он в аналогичной ситуации сумел сделать для Фрейда – помочь эмигрировать.
Сага об иностранной помощи
Сюжет романа Булгакова, как и основные его герои, движется одновременно в нескольких плоскостях. Скажем, Маргарита – и трогательная подруга Мастера, и ведьма, и чуть замаскированный портрет жены автора. Ведьма, она осуществляет желания подруги-жены, которые та не способна реализовать земными средствами. Воланд – и дьявол, и Буллит одновременно. Мифологический Воланд на фоне более страшной, чем сам дьявол, исторической Москвы творит благо. Избавляя Мастера и Маргариту от непосильной для них советской жизни, он забирает их к себе. Его исторический прототип при всем своем влиянии не смог сделать то же самое для автора. Что ж, чего не мог сделать для автора его могущественный друг, то делает для выдуманного автором Мастера сам дьявол.
Чем бы ни был «покой» Воланда на том свете, земное его подобие очевидно. Это заграница, эмиграция. Перечитайте сцену прощания, и вы согласитесь: именно эти слова – щемящая грусть… сладковатая тревога… бродячее цыганское волнение… глубокая и кровная обида… горделивое равнодушие… предчувствие постоянного покоя… именно они способны выразить чувства человека, вынужденного добровольно покинуть город и культуру, которые он любит, и предпочесть им эмиграцию. Там у него будет покой, но не будет света – свет может ему светить только дома.
Так оплачиваются все счета; пережив это, Мастер может глядеть в лицо Воланду «прямо и смело». «Навсегда! Это надо осмыслить», – шептал, наверно, и сам Булгаков, подавая документы на выезд. А может быть, он описывал здесь (и дальше по тексту) прощальные суетливые жесты более счастливого, чем он, Мастера – Евгения Замятина, который сумел тогда уехать и писал Булгакову, никогда не бывавшему за границей, письма, не всегда до него доходившие. Во всяком случае, путь Замятина обоими воспринимался как нечто потустороннее: в письме Замятина, посланном Булгакову накануне отъезда, он называет себя Агасфером, и так же к нему не раз обращался в своих письмах Булгаков.