Процесс этот начался в Италии, точнее в Южной Италии, где в средние века завязались первые торговые отношения между Востоком и Европой. Греки и сарацины сначала напали на итальянцев, потом навязали им свои товары, преимущественно шелк и пряности. Тогда возникла морская торговля, прежде всего с Константинополем. За Южной Италией последовала Италия Северная, а затем, одна за другой, Испания, Франция, Германия и т. д. Всюду рост потребностей приводил к товарному производству, и всюду торговля в конце концов становилась мировой, выводя европейское человечество шаг за шагом за пределы средневековья.
Если мы должны говорить о золотом веке, то это, конечно, век, который производит золотые умы. И что наш век именно таков, в этом не может сомневаться никто, рассмотрев его удивительные изобретения: наше время, наш золотой век привел к расцвету свободные искусства, которые почти было погибли, грамматику, поэзию, риторику, живопись, архитектуру и древнее пение лиры Орфея.
Кульминацией этого периода были XV и, главным образом, XVI столетия. Если Треченто и Кватроченто везде еще только начальные периоды, то Чинквеченто сделалось веком величайших осуществлений. На его рубеже возникают великолепные произведения искусства. В эту эпоху во всех странах, во всех областях искусства было создано самое зрелое и прекрасное, литература обогатилась глубокими и эффектными произведениями, живопись заблистала самыми дивными красками, пластика отличалась совершенными формами, архитектура — грандиозными линиями.
Предприимчивый купеческий дух дал толчок разнообразным открытиям. Потребность растущего капитализма в драгоценных металлах и в рынках для сбыта породила великий век географических открытий. Освоение новых материков и новых морских путей сделалось могучим рычагом быстрого развития. Цивилизованное человечество переступило естественные границы Европы. Если церковь не была универсальна, то капитал, всюду стремившийся действовать и получать прибыль, становился космополитичным под знаком мировой торговли. Он хотел вовлечь в свои доходные дела не только католическое, но и все платежеспособное человечество. Был ли человек евреем, язычником или христианином — было для капитала в начале его развития столь же безразлично, как и ныне, лишь бы с человеком можно было заключить выгодную сделку.
Интересы торгового капитала способствовали образованию и централизации государств потому, что он имел интересы, прямо противоположные как феодальной знати с ее децентралистическими тенденциями, так и вообще всему феодальному обществу. Прибыль купеческого капитала
была тем выше, чем более сильная центральная власть стояла за его спиной и могла защищать на чужбине честь его страны, т. е. его торговые интересы, требования и притязания. Купечество, а с ним и города, представителем которых оно было, всегда становилось на сторону княжеской власти, противостоявшей децентралистической феодальной знати.
Так как интересы торгового капитала были однородны, то они и должны были восторжествовать повсеместно. С другой стороны, борьба между крепнувшим княжеским абсолютизмом и защищавшим свои частные интересы мелким дворянством должна была также окончиться победой абсолютизма и поражением феодальной знати, представлявшей исторически отсталый экономический принцип. Такова была логика истории. Торжество абсолютизма означало возникновение и рост сплоченных национальных государств в противоположность разобщенным и внешне бессильным государствам со средневековым способом производства, существовавшим в эпоху феодализма. Образование национальных государств происходит в этот период исключительно в интересах торгового капитала.
Вместе с возникновением национальных государств должен был развиться и национальный язык. В эпоху феодализма, как было уже упомянуто, язык распадался на сотни диалектов соответственно разнообразнейшим экономическим условиям отдельных местностей. Местное наречие было во многих отношениях продуктом специфической экономической структуры отдельных местностей, следовательно, обособленности их общественного бытия. Вместе с возникновением сплоченных наций из диалектов развился единый национальный язык как выражение общих экономических интересов этого нового коллектива. А носителями языка стали люди, населяющие крупные города.
Такова основная тенденция Ренессанса.
Мы уже знаем, что существенное значение для ответа на вопрос, в какой степени новая эпоха может разрешить стоящие перед ней задачи, имеют те средства, которыми она располагает. Другими словами, результаты, которых может достигнуть эпоха в своем беспрерывном движении вперед, обусловлены в конечном счете наследием, которое ей оставлено историей.
Хотя вместе с новыми интересами всегда возникают и новые идеи, они сначала облекаются в старые формы. От их ограниченности зависит, как легко и как далеко может двигаться вперед новая эпоха. А средства, которые могла использовать новая эпоха для разрешения своих насущных задач, были чрезвычайно мало развиты, это были средства феодального времени, в большинстве случаев очень примитивные.
Уже из одного этого следует, что творческим достижениям эпохи мешали непреодолимые препятствия и что, при всем величии и при всей грандиозности достигнутого, ее результаты были все же отрывочны и неполны. И даже эти достижения производили огромное впечатление.
В области искусства все задачи были завещаны будущему в полурешенном виде. Даже и здесь эпоха не сумела завершить полный круг своего развития, а была задержана на полпути еще слишком мало развитой действительностью. Достаточно вспомнить об одной из величайших проблем живописи — о проблеме изображения воздуха, подчинения себе атмосферы, окружающей предметы. Эта проблема оставалась для Ренессанса книгой за семью печатями. Все созданное в этом направлении было только смелым предчувствием, а отнюдь не решением задачи.
Процесс развития шел крайне неравномерно. Географическая замкнутость и изолированность во многих странах привела к тому, что в многочисленных районах феодальный способ производства сохранялся еще в течение столетий и продукты производились лишь в ограниченном количестве для торговли, а по существу — все еще для потребностей общины или в лучшем случае соседних деревень.
Поэтому эпоха Ренессанса представляет в итоге картину странного смешения обоих способов производства: феодального и капиталистического на всех стадиях — от расцвета до увядания. Такое смешение отражалось в мышлении, чувствах и действиях людей в виде многочисленных различий и противоречий.
Каждая тенденция развития раскрывает свои тайны лишь на известной ступени зрелости. Выступивший на историческую сцену в XV в. вместе с мировой торговлей капитализм должен был сначала пережить грандиозный подъем в XIX в., чтобы можно было познать его сущность и законы.
Вот почему только в наше время и стало возможным в хаосе явлений XV и XVI вв. открыть закономерные и существенные черты этой великой эпохи и ясно отличить новое от старого.
Сказанное здесь о Ренессансе применимо ко всем следующим главам нашего труда, ибо те же факторы определили в равной мере характерные для этой эпохи понятия о красоте, новые формы брака, развитие индивидуальной половой любви, начало развития женской эмансипации, законы приличия и моды, разные взгляды на проституцию и т. д.
Культ физической красоты
есомненно, описательную часть нашей работы мы должны начать изображением взглядов и идеалов Ренессанса, касающихся человеческого тела. Для Ренессанса эта отправная точка зрения еще естественнее, чем для всякой другой эпохи, так как Возрождение открывает, как как было сказано, эру совершенно нового человечества в истории европейской цивилизации.
Творческие эпохи насквозь проникнуты и насыщены эротикой и чувственностью. Ибо понятия «творческий» и «чувственный» равнозначны. Эротика и чувственность лишь физическое выражение творческой силы. Каждая эпоха преобразований является вместе с тем эпохой огромной эротической напряженности, и поэтому Ренессанс был совершенно исключительным веком чувственности. Этот факт должен, естественно, отражаться во всех жизненных формах, во всех духовных областях, должен отражаться одинаково отчетливо как в важнейших, так и во второстепенных явлениях.
Вот что по этому поводу сообщает голландский историк Йохан Хейзинга[31]:
«На исходе средневековья, когда уже произошел поворот к новой духовности, выбор, в принципе, возможен был по-прежнему лишь между мирским и небесным: или полное отвержение красоты и великолепия земной жизни — или безрассудное приятие всего этого, не сдерживаемое более страхом погубить свою душу. Мирская красота из-за признанной ее греховности становилась вдвойне притягательной; если перед нею сдавались, то наслаждались ею с безудержной страстностью. Те же, кто не мог обходиться без красоты, не желая тем не менее отступать перед мирскими соблазнами, вынуждены были красоту эту облагораживать. Искусство и литература в целом, наслаждение которыми, по существу, сводилось к восхищению ими, могли быть освящены, будучи поставлены на службу вере. И если на самом деле поклонники живописи и миниатюры искали радость в цвете и линии, то религиозный сюжет освобождал художественное произведение от печати греховности».
Все, в чем обнаруживается возможность чувственного творчества, приковывает внимание эпохи. Только ею она в конце концов интересуется.
Чувственность становится, таким образом, единственным явлением, соответствующим природе. Она, так сказать, единственная категория познания, допускаемая разумом, логикой. Вне ее люди Ренессанса не могли себе представлять вещи. Она единственный разум эпохи. Конечно, это положение не было сознательным актом, программой, которую защищали и осуществляли. Но чего бы ни касалась эпоха, что бы она ни создавала — во всем чувственность звучит как непременный и явственный аккомпанемент. А так как способность к творчеству составляет самую суть жизненного процесса, то этим объясняется и тот секрет, что все произведения революционной эпохи носят печать вечной ценности. Все, что дышит истинной жизнью, бессмертно, непреходяще. И эта ценность тем выше, чем активнее была чувственная энергия, породившая эти создания.