[41]. По словам хрониста, ничто так не понравилось и так не заинтересовало народ, как именно это представление. При таких состязаниях, кроме того, каждый зритель был тоже «Парисом» и сравнивал прелести «Юноны» и «Венеры» и т. д. И, несомненно, в глазах красавиц главным вознаграждением, ради которого они и выставляли свою красоту напоказ, был этот всеобщий интерес, было сознание, что тысячи взоров завидуют им и пожирают их.
Такие встречи пользовались сочувствием и государынь. Об английской королеве Елизавете сообщают, что «она не входила ни в один сад, где бы ее не встретили с приветствием нимфы, нереиды, тритоны, флоры и лесные боги». Одежды на этих языческих богах и богинях представляли наименьший интерес. Порой красавицы были одеты лишь в прозрачную ткань, ничего не скрывавшую и только повышавшую любопытство зрителей и пикантность зрелища. Такие покровы носили поэтому, как в древности, название «стеклянной одежды».
Екатерина Медичи также не отличалась большой строгостью нравов. Об этом достаточно можно судить по тому банкету, который она задала королю в 1577 году в саду замка Chenonceaux, где самые красивые и благородные придворные дамы, полураздетые, с распущенными, как у новобрачных, волосами, должны были прислуживать за столом королю и его приближенным.
Трудно придумать более грандиозный культ физической красоты, чем эти представления. В первой главе мы упомянули, что для этой роли предназначались обыкновенно самые красивые куртизанки города. В своем сочинении «О женщине» Плосс, однако, подчеркивает, что не только куртизанки пользовались этими случаями, чтобы выставить напоказ свою красоту, но и «дочери знатных патрициев считали для себя честью идти в обнаженном виде во главе императорского кортежа». Если подобное утверждение правильно — нам не удалось найти других данных в пользу него, — то оно еще более повысило бы значение этих смелых представлений для оценки культа тела в эпоху Ренессанса.
Тот факт, что красивая женщина, обладательница безупречного бюста, позирует обнаженной перед художником, изображающим ее так, чтобы вся ее красота представала перед зрителем, вполне естествен и для многих других эпох, как и тот факт, что она для мужа или любовника заказывает портрет в костюме Евы и в эротической позе. Если же она выставляет свое нагое тело на улицах, то это предполагает во всех участниках: в актерах, распорядителях и в публике — такую смелость мысли, для оценки которой у нас нет подходящего масштаба, даже в том случае, если эта роль исполнялась не знатными патрицианками, а чуждыми городу красивыми проститутками из «женского переулка». Кто бы ни участвовал в этих представлениях, дамы или куртизанки, ясно одно: общество Ренессанса, обратившись к античным формам мысли, переняло античное мировоззрение в самом широком смысле. Выше приведенный обычай ставить любовницам статуи в церквах и требование поклоняться им как святым соответствуют чисто языческим представлениям. Все эти частности, как и слагающаяся из них общая картина, вполне логичны.
Все эти явления — неотделимые составные части нравственного облика века. Когда чувственность восторжествовала под влиянием сходных с античным миром экономических условий, люди не только объективно взглянули на наготу, а дошли в этом направлении до самых смелых выводов. Им оставалось только снять все покровы, чтобы лучше всего оценить вновь открытые красоты. Чувственная идеализация тела обусловливала его культ, доведенный до крайности. Выражением этого и стал культ наготы, к которой не только относились непринужденно, но которую прямо выставляли напоказ. Следует прибавить, что часто в мистериях и мужчины играли без одежды. В этом также можно найти сходство с античным миром.
Несомненно: раз человек как физическое явление представлялся эпохе Ренессанса высшей формой красоты, то она должна была логически видеть в нагом прекрасном человеке лучшее зрелище. Но так как в этих представлениях участвовали обычно только обнаженные женщины, то зрелища были далеки от чистого культа красоты. Мы имеем в виду аристократические нравы, придворные праздники. Вот почему разнообразные формы этого культа реже всего встречались в мелкобуржуазной Германии и чаще всего — в тех странах, где княжеский абсолютизм уже стал в эту эпоху не только господствующим политическим фактором, но и господствующей социальной силой, т. е. в Испании, Италии, Франции и во Фландрии, находившейся под испанским владычеством. Демонстрировалась именно женская нагота, что было в духе идеологии абсолютизма. Абсолютизм сделал из женщины драгоценный предмет роскоши, а ценность предмета роскоши повышается в глазах владельца, если он возбуждает всеобщую зависть, выставляя ее напоказ.
Необходимо коснуться еще одной особенности частной жизни, служащей не менее классическим доказательством свойственного Ренессансу культа физической красоты. Мы имеем в виду описание и прославление интимной телесной красоты возлюбленной или жены мужем или любовником в беседе с друзьями, их готовность даже представить возможность воочию убедиться в этой хваленой красоте. Это одна из излюбленных разговорных тем эпохи. Мурнер говорит в своем «Лужке дураков»:
«Немало можно найти дураков, хвалящих своих жен в лицо каждому встречному. Они говорят: у меня такая прекрасная жена, что, если бы ты ее увидел, ты бы изумился».
Сеньор Брантом сообщает[42]:
«Я знал нескольких сеньоров, которые хвалили своих жен перед своими друзьями и подробнейшим образом описывали им все их прелести».
Один расхваливает цвет кожи жены, похожей на слоновую кость, с розовым налетом, как у персика, на ощупь мягкую, как шелк или бархат, другой — пышность ее форм, упругость ее грудей, похожих на «большие яблоки с грациозными остриями» или на «хорошенькие шарики с розовыми ягодами», твердые, как мрамор, тогда как ее бедра — «полушария, сулящие высшее блаженство». Другие хвастают «словно выточенными белыми ногами» жен, подобными «горделивым колоннам, увенчанным красивым фронтоном». Не забывают при этом даже и о самых интимных подробностях…
О духовных качествах супруги или женщины говорят разве что в самом конце. Главную роль играет красивое тело, которое описывается с ног до головы и обратно. Описание нередко подкрепляется доказательством. Другу предоставляется возможность подглядеть за женой во время купания или туалета, или еще охотнее его приводят в спальню, где спящая жена, не подозревая, что она имеет посторонних свидетелей, предоставляет его взорам всю свою наготу. Порой даже сам муж откидывает скрывающие ее покровы, так что все ее прелести открываются взорам любопытных. Телесная красота жены демонстрируется как клад или сокровище, которые должны возбудить зависть. Вместе с тем обладатель этих сокровищ хвастает ими, чтобы подчеркнуть, что он их собственник. Он делает это открыто, и жена должна то и дело мириться с тем, что муж подведет к ее ложу своих друзей, даже в том случае, когда она спит, и что он сорвет с нее одеяло, отчасти скрывающее ее тело от взоров. То, что это был часто встречающийся обычай, видно из того, что у писателей того времени упоминается целый ряд таких случаев и что рассказчики часто повторяли этот мотив.
У Брантома мы находим следующий пример:
«Я хочу рассказать об одном человеке, которого навестил приятель как раз в то время, когда тот одевался. Пользуясь случаем, муж показал ему жену, спавшую на постели совершенно обнаженной, без всякого прикрытия, так как было жарко. Он наполовину отдернул занавеску, так что восходящее солнце осветило всю ее красоту. Приятель насладился этим зрелищем, и потом оба отправились к королю».
В новелле Фиорентино «La Niccolosa», которую мы цитируем во французском переводе, встречается следующее место:
«Elle était ainsi, sans vergogne, couchee dans le lit, lorsque Buondelmonte et le mari, un flambeau a la main, arriverent dans la chambre. Buondelmonte l'empressa de prendre le coin du drap et de lui couvrir le visage; puis se mettant au pied du lit, il commenca a decouvrir les pieds et les jambes qui etaient ecartees»[43] и т. д.
В этой новелле Фиорентино речь идет о том распространенном тогда наказании, которым мстил обманутый или отвергнутый любовник той даме, за которой он тщетно ухаживал. Он старался тем или иным путем завладеть ею, чтобы потом выставить ее напоказ в обнаженном виде или перед своими приятелями, или даже прямо на площади. Примеры мы находим у Боккаччо и у других новеллистов. Охотно показывали в таком виде жену также и мужу, чтобы насладиться ее страхом.
Примером может служить одна новелла Страпаролы в его «Placevoli notti» («Приятные ночи»). Три замужние сестры посмеялись одна за другой над одним юношей. Все они дали ему понять, что благосклонны к нему, а в решительную минуту оставили его в дураках. Юноша задумал отомстить. Во время устроенного им бала ему удалось завладеть ими, он заставил их под страхом смерти раздеться и в таком виде показывал их мужьям, которые, разумеется, и не подозревали, что это их собственные жены[44].
Юмористическая и сатирическая трактовка такой демонстрации, направленная против глупости мужчин, слишком полагающихся на верность своих жен, сводится к тому, что любовник дамы подводит ее мужа к ложу, где они только что насладились любовью, и показывает ему все ее прелести. Муж по своей глупости никогда, разумеется, не догадается, что перед ним его собственная жена,
так как он раньше и не замечал ее красоты. Она же отомстила ему тем, что взяла себе любовника, который к этой красоте был не слеп. Это, повторяем, очень частый мотив. Забавная обработка его под заглавием «Как мастер Матес не узнал своих собственных сокровищ» встречается среди описаний веселых подвигов и приключений монаха из Ленина.
Красивая, но неверная жена судьи Матеса взяла себе в любовники отважного дворянина. При маркграфском дворе этим хотят воспользоваться для шутки. Судья Матес получает приказ арестовать в доме упомянутого дворянина государственного изменника, который будто бы там спрятался. Судья Матес добросо