.
В этом отношении особенно характерны обычаи, связанные с бракосочетанием, а также санкционировавшие брак: освящение брачного ложа священником — или епископом и архиепископом, когда в брак вступали люди княжеского происхождения, — и затем доживший до наших дней обычай публичного разделения ложа.
Когда священник освящал брачное ложе, он имел, конечно, в виду не место отдыха после дневных трудов, а «мастерскую любви», дабы на ней покоилось благоволение Божие, дабы из нее выходили желанные продолжатели рода и наследники. Ложе как «мастерская любви» играло главную роль в правовых нормах, на которых был основан брак, о чем свидетельствует обычай публичного его разделения: жених и невеста вместе ложились в постель в присутствии свидетелей. В большинстве стран брак считался заключенном, когда жених и невеста «накрылись одним одеялом». «Взойдешь на постель и право свое приобретешь», — гласит древняя немецкая поговорка. Этот обычай сохранился почти во всех европейских странах и почти у всех классов до начала XVII в. исчезал медленно и отжил лишь тогда, когда законным стало церковное венчание. Простой народ во всех странах крепко держался за свои старые обычаи и права и долго не принимал нововведение. В заключении брака видели не религиозный, а юридический акт, правовую сделку. Этим объясняется публичное разделение ложа, так как все сделки заключались публично.
Германский по своему происхождению, этот обычай совершался по-разному, не только официально, с большой торжественностью, в серьезном религиозном тоне, в присутствии священника, освящавшего ложе, но и юмористически.
В связи с тем, что среди аристократов брак носил чисто условный характер, так как он был своего рода политическим договором, в силу которого одно государство передавало другому какую-либо территорию или права на власть, олицетворенные в образе невесты, то молодые могли и не видеться до брака: ведь личная симпатия не имела при этом значения. Сделка завершалась публичным разделением ложа, причем сам жених мог и отсутствовать: его роль мог взять на себя уполномоченный посланник, которому было поручено совершение сделки. Он ложился спокойно на парадное ложе рядом со «счастливой» невестой как официальный заместитель своего господина, и брак считался юридически заключенным.
Менее известны часто грубоватые и не лишенные юмористического оттенка обычаи, существовавшие среди простонародья. Приведем один из них, существующий в Верхнем Пфальце: «Как только телега с приданым невесты останавливается перед домом молодых, жених снимает двуспальную кровать, расположенную на самом верху и относит ее в спальню, потом в присутствии всех кладет в постель невесту, ложится рядом и целует ее».
Также существовали обычаи, подразумевающие непосредственно половой акт как ежедневную «брачную пищу», ради которой вступают в брак, «так как бeз нее ж может обойтись ни здоровый мужчина, ни здоровая женщина». Это ясно видно на примере разных деревенских обычаев и в таком общеизвестном документе, как «Книжка о супружестве» Лютера. Здесь открыто, хотя и грубо, половому акту определяется значение необходимого для взрослого человека наслаждения, а именно в том месте, где говорится о правах «женщины, вышедшей замуж за неспособного к любви мужчину». Существовал следующий обычай: часть гостей пела перед дверью супружеской спальни эротические свадебные песни, отпускала эротические остроты и шутки, снимала одеяло с молодых и вытаскивала их с триумфом из постели.
Первое требование любви заключалось в том, что мужчине и женщине, как только они достигали половой зрелости, предоставлялось право осуществлять свои- половые функции. Этот взгляд на проблему был распространен в эпоху Ренессанса и выражался в целом ряде грубых поговорок. О мужчинах говорили: «Если парни хотят расти и толстеть, то им не следует долго поститься», и то же самое — про девушек: «Если девица испытывает голод, не следует долго ждать, а нужно ее скорее выдать замуж за молодого парня…»
В эпоху Ренессанса была распространена ранняя половая жизнь. Вот что говорит одна дама из новеллы Боккач-чо: «Законы природы важнее всего. Природа ничто не создала даром и снабдила нас благородными органами не для того, чтобы мы ими пренебрегали, а для того, чтобы мы ими пользовались». Женщины Ренессанса старались следовать совету дамы Боккаччо. так как были уверены, что в противном случае «легко заболеть истерией, погубившей уже не одну прекрасную женщину», и что «лучшее средство против нее брак с сильным и хорошо сложенным мужчиной».
При таком положении любовная тоска мужчин и женщин Ренессанса носила, естественно, очень конкретный характер. Мужчина отнюдь не мечтал о равноправной подруге, девушка также мало тосковала об освободителе и воспитателе ее души. Оба задумывались только о физическом акте.
Очень характерные и многочисленные доказательства этому, настолько же наивные, насколько и забавные, мы находим в народных песнях. Например, девушка требует, чтобы мать нашла ей юношу который «учил бы ее усердно сладкой игре любви». Но было бы ошибкой считать чисто физическое представление о любви, выраженное в этих песнях, присущим только низшим слоям населения. Любовная поэзия высших сословий представляет многочисленные доказательства того, что и среди них главным стимулом любви был половой акт. Достаточно вспомнить грандиозную «песнь песен», сложенную Ренессансом в честь чувственной любви, — диалог между Ромео и Джульеттой. Чтобы убедиться в этом, прочтите в III действии великолепное описание любовной тоски Джульетты по Ромео:
Покров густой, о ночь — приют любви,
Раскинь скорей, чтобы людские взоры
Закрылись и Ромео трепетал
В объятиях моих, никем не зримый,
Не порицаемый. Светло с избытком
Любовникам среди восторгов их
От блеска собственной красы — и если
Любовь слепа, тем лучше ладит с ночью.
Приди же, о торжественная ночь,
Ты величавая жена, вся в черном,—
И проиграть, выигрывая, ты
Меня в игре таинственной, которой
Две непорочности залогом служат,
Наставь, о ночь! Прилив нескромной крови
Закрой ты на щеках моих своей
Мантильей черной, пока любовь,
Сначала робкая, смелей не станет,
Но обратится в долга чистоту.
Придите, ночь и Ромео, ты, мой день в ночи.
Эта тема также прослеживается как во многих народных песнях, так и в произведениях искусства. В амразском сборнике песен, содержащем такие стихотворения, есть одно, в котором выражена тоска покинутого юноши по своей возлюбленной: то, о чем он жалеет, — это только те чувственные радости, которыми его одаряла покинувшая его возлюбленная.
Как дополнение можно привести литературное произведение, не распевавшееся, подобно этим народным песням, на улицах и площадях. Это очаровательные письма Иоанна Секундуса, как его восторженно окрестил Гете, «великого поэта поцелуя» («der grosse Kusser»). Его тоска по любви и по возлюбленной тоже дышит чувственностью, и высшим его желанием является бесконечное число сладострастных поцелуев, полученных и возвращенных:
«Сказать тебе, какие поцелуи я люблю больше всего? Разве можно выбирать, возлюбленная! Когда ты отдаешь мне свои губы влажными, я благодарен им. Когда они горят, я люблю их такими. Как сладко целовать твои глаза, когда они подернуты томностью и угасают от желания, твои глаза, источники моих страданий. Как сладко оставлять на твоих щеках, шее и плечах, на твоей белой груди следы красных поцелуев…
Продолжительны ли твои поцелуи или беглы, томны, кротки или страстны, — все они любы мне. Только об одном прошу я тебя: никогда не целуй меня так, как я тебя целовал, а всегда по-другому. Пусть то будет игра, полная разнообразия».
Девушка этой эпохи не может дождаться, когда созреет для любви. В одном стихотворении Нейдхарта фон Рейенталя, изображающем деревенскую любовь, мать и дочь беседуют о праве последней на любовь[60]. Шестнадцатилетняя дочка настаивает на том, что ее тело уже давно созрело для любви, мать держится другого мнения, однако дочь знает прошлое матери: «Вам же было только 12 лет, когда вы перестали быть девушкой». Мать сдается: «Ну хорошо, возьми себе любовников сколько хочешь». Дочь не довольствуется этим разрешением, она хочет, чтобы ей не мешали, и тут выясняется, почему мать находила дочь еще слишком юной для любви.
«Я бы охотно это сделала, если бы вы сами не отнимали у меня из-под носа мужчин. Черт бы вас побрал! Есть же у вас муж, на что вам еще другие мужчины?» Мать, видя, что ее обличили, соглашается на все: «Ну хорошо, дочка. Только смотри молчи. Будешь ли ты любить много или мало, я ничего не буду иметь против, и хотя бы тебе пришлось качать на руках младенца. Но и ты не болтай, когда увидишь, что я отдаюсь любви».
Это взаимное соперничество женщин, особенно зависть матери к дочери, имеющей больше шансов на любовь, — довольно распространенный мотив в литературе эпохи. Классическим примером в этом отношении является нюрнбергская масленичная пьеса «Der Witwe und der Tochter Fastnacht»[61]. По существовавшему обычаю, вопрос отдавался на рассмотрение в суд, который, выслушав обе стороны, должен был вынести решение, кто из них, мать или дочь, имеет право первой выйти замуж. Мать мотивировала свое право первенства тем, что она молодая похотливая вдова и не может жить без мужчины, так как привыкла к «мужскому мясу», тогда как дочь ссылается на то чувство сладострастия, которое она испытывает, когда батрак ее обнимает и целует. После того как все десять судей высказали свое мнение, все согласились на том, что мать и дочь имеют одинаковые права, так как «ночной голод мучает и женщин и девиц»[62]