.
Теми же соображениями мотивируют свои «права на любовь» и молодые юноши. Ссылкой на «ночной голод» объясняют юноши и девушки также свое нежелание стать монахами и монахинями.
Необходимо подчеркнуть, что вполне здоровому представлению Ренессанса о совпадении полового общения с периодом зрелости не соответствовала действительность: далеко не все мужчины и женщины могли вступать в брак рано. Очень часто классовые интересы мешали осуществлению этого. Правда, браки, заключенные в ранней юности, были довольно распространены как среди дворянства и бюргерства, так и в крестьянстве, там, где не существовало подворного права, исключавшего раздел земли и признававшего законным наследником только старшего сына. Проповедники часто выступали против ранних браков.
Мурнер восклицает:
«Ныне он и она быстро женятся, хотя им вместе и нет тридцати лет».
В некоторых деревнях уже четырнадцатилетняя девушка считалась способной к браку. Однако, с другой стороны, существовал целый класс, которому вступление в брак было запрещено или во всяком случае очень затруднено, а именно подмастерья. Вступать в брак имели право только самостоятельные ремесленники или те, кто готовились стать самостоятельными. Но так как большинство цеховых регламентов не допускало в ряды мастеров «сыновей не мастеров», то для многих из них это было равносильно запрещению жениться. Там же, где подмастерьям разрешалось вступать в брак, существовал другой закон, в силу которого женатый подмастерье не имел права стать мастером, т. е. косвенно и это постановление было равносильно запрету жениться. И все же эти указы были мало эффективны, так как в эпоху Ренессанса встречались даже женатые ученики, и они были не исключением. В цеховом регламенте существовал особый параграф, касавшийся «учеников, вступающих в брак». Так, например, в относящихся к 1582 г. статутах вюртембергских каменщиков и каменотесов говорится: «Если ученик в годы ученичества женится, то он все-таки обязан окончить свои два года выучки».
Подобно тому как в эпоху Ренессанса браки заключались часто рано, так никогда, быть может, люди не вступали столь охотно в брак вторично.
Характерно и то обстоятельство, что никогда больше немолодой вдовец так часто не вступал в брак с молодой девушкой, а вдова в зрелом возрасте не выходила замуж за молодого парня. Вполне соответствуя чувственной тенденции эпохи, эта черта, с другой стороны, противоречила здравому смыслу. То, что люди прекрасно понимали это противоречие, видно из того, что такие неравные браки часто высмеивались. Если юноше, женившемуся на старухе, предсказывали, что он на брачном ложе получит «насморк», то о молодых женах и старых мужьях говорили, что первые — те «лошади, на которых старики быстро доедут до могилы». Старикам, кроме того, предсказывались уже в брачную ночь рога, ибо в таких браках, по народной поговорке, «слишком мало молятся». Последнее выражение было насмешливым обозначением «брака между стариком и чувственной молодой женщиной» и связано с одним анекдотом, сообщенным Августом Тюнгером в его фацетиях, вышедших в 1480 г.
Приведем отрывок из стихотворения французского поэта XV в. Франсуа Вийона:
Я знаю, кто работает, кто нет,
Я знаю, как румянятся старухи,
Я знаю много всяческих примет,
Я знаю, как смеются потаскухи,
Я знаю — проведут тебя простухи,
Я знаю — пропадешь с такой, любя,
Я знаю — пропадают с голодухи,
Я знаю все, но только не себя[63].
Антуан де ла Саль[64] пишет:
«Подумайте, как она, молодая, нежная, со сладким дыханием, может терпеть старика, который будет всю ночь кашлять, плеваться и жаловаться, который чихает и издает другие звуки. Хорошо еще, если она не решает себя убить…
Ведь то, что будет делать один, окажется против удовольствия другого. Рассудите же, насколько это разумно — ставить две противоположные вещи вместе…
Когда любезники видят красивую молодую девушку, вышедшую замуж за такого человека или за дурака, то они начинают ее подстерегать, так как думают, что она должна легче внять их доводам, чем другая, у которой муж молодой и проворный».
Чувственное воззрение на любовь привело к тому, что стремились как можно чаще испытать физическое наслаждение. Другими словами, ненасытность — одна из характерных черт половой жизни Ренессанса. Ее проявление мы находим во всех странах: от испанского и итальянского юга до английского или голландского севера, от Западной Франции до Юго-Восточной Германии — всюду мужчины и женщины отличались непомерным аппетитом…
Хотя женщины и пассивны по натуре, однако они в этом отношении не только не уступали мужчинам, а, если верить современным поэтам и новеллистам, даже превосходили их своей требовательностью. Мы можем вполне верить новеллистам, так как эта черта обусловлена именно женской пассивностью. Вспомним новеллу Боккаччо об отшельнице Алибеке[65]. Чтобы обрисовать ненасытность женщин, сатирики заявляли, что их вообще, кроме любви, ничего не интересует: о чем бы с ними ни беседовать, все, даже самое невинное, они истолковывают в этом смысле. Рабле облекает эту мысль, по своему обыкновению, в гротескную форму:
«Вспомните, что случилось в Риме в 240 году с основания города. Молодой знатный римлянин встретил у подножия Целийского холма римскую даму по имени Вероника. Она была глухонемая. Ничего не подозревая, он спросил ее, каких сенаторов видела она наверху, причем он по свойственной итальянцам живости жестикулировал руками. Не понимая его слов, дама, естественно, вообразила, что он требует от нее того, о чем она сама думала, что обыкновенно молодые люди требуют от женщин. Знаками, которые в деле любви несравненно целесообразнее и приятнее слов, она пригласила его пойти с ней в ее дом, стоящий в стороне, и знаками же объяснила ему, как ей приятно будет предаться любовной игре»[66].
Впрочем, сатира Рабле еще значительно отстает от жизни, если принять во внимание факты, сообщенные Брантомом… Особенно требовательны в любви были, если верить современникам, вдовы. Год траура редко соблюдался, так что даже еще в средние века были назначены наказания, если вдова вторично вступала в брак по прошествии 30 дней после смерти мужа, и вознаграждение, если она в продолжение года честно оплакивала покойного. Поэтому существовало воззрение, что тот, кто женится на вдове, непременно станет рогоносцем. Испанская пословица гласит: «Вдовство вдовы продолжается только один день», а французская пословица вторит ей: «Печаль вдовы только в ее верхнем платье». Только верхняя одежда была траурной, так как большинство вдов продолжало носить цветную сверкающую нижнюю одежду для воздействия на чувственность мужчин. Также говорили: вдовы любят вдвойне, ибо хотят вознаградить себя со вторым мужем за те лишения, которым их подвергал первый, и потому нет ничего опаснее, как жениться на вдове, бывшей уже два или три раза замужем. Брантом посвятил в своем сочинении целую главу любви вдов, и более половины приводимых им примеров касается их ненасытности. О той же теме немало рассказали также итальянские и немецкие новеллисты.
Нет ничего удивительного, что в эту эпоху женщины нередко публично хвастали этой своей требовательностью. Так, Маргарита Наваррская величала себя «самой женственной женщиной во всем королевстве». Стоит только заглянуть в ее «Гептамерон», чтобы понять, как правильно она оценила себя. Эти женщины, фантазия которых была насыщена сладострастными картинами, были как бы воплощением полового чувства.
Если верить Брантому, Франциск I хотел уничтожить банду развратных и опасных женщин, которые под наблюдением и руководством так называемого «roi des ribauds» всюду сопровождали его предшественников. При нем этот «roi» был заменен одной из придворных дам, и следы этой щекотливой должности мы находим еще в царствование Карла IX.
Затем Брантом добавляет: «Если бы разврат существовал только среди придворных дам, зло было бы ограничено; но он распространяется также среди остальных французских женщин, которые заимствуют у придворных куртизанок их моды и образ жизни и, стараясь подражать им также в развратности, говорят: "При дворе одеваются так-то, танцуют и веселятся таким-то образом; мы сделаем то же самое"».
Если многие матери завидовали своим более молодым дочерям, имевшим больше шансов нравиться мужчинам, то новеллисты сообщают нам и о таких, которые стремились найти дочерям мужей, неутомимых в «турнире любви». Они поступают так потому, что «знают по опыту, что только от этого зависит счастливая жизнь тех, у кого есть состояние, и что скорее можно отказаться даже от богатства, чем от этого».
Такие благоразумные матери — новеллисты называют их обыкновенно самыми благоразумными — зорко присматривались к репутации мужчин, способных и готовых вступить в брак. Они наводили справки у знакомых, друзей, в церкви и на улицах. Прежде чем получат нужные сведения, они не позволят мужчине явиться в дом в качестве жениха. Подробнее всего развита эта тема в одной новелле-пословице итальянца Корнацано.
Мать молодой красивой девушки выбрала ей в мужья бедного, но стройного юношу, который славился своей силой. Дочь, естественно, ничего не имела против того, что выбор мужа проводился с такой точки зрения. Автор новеллы доказывает правильность взгляда матери тем, что даже этот молодой силач не смог удовлетворить требовательности молодой женщины и спасся от ее бешеной влюбленности только путем грубоватого средства.
Женщины, разумеется, отличаются неистощимой хитростью при достижении своей цели, и притом с первого же дня брака. В своих «Совместных приключениях» (III, 95) Гаген передает содержание новеллы, посвященной этой теме и составленной по стихотворению конца средних веков. При таком чисто физическом взгляде на любовь величайшее преступление, которое может совершить мужчина, заключается в том, что он обманывает ожидания женщины, что он на словах сильнее, чем на деле. Женская жалоба на подобное хвастовство — обычная тема современной сатиры, масленичных пьес и пластического искусства.