Высшим законом брака во все времена была взаимная верность. Если эпоха Ренессанса ставила брак так высоко, то еще выше ставила она взаимную верность супругов:
«Одно тело, две души, один рот, одно сердце, взаимная верность и обоюдное целомудрие, здесь двое, там двое, и все же соединены воедино постоянной верностью…»
Так пел уже миннезингер Рейнмар фон Цветер. Эпоха Ренессанса не менее восторженно воспевала супружескую верность в сотне самых разнообразных мелодий: «Нет лучшего рая, чем брак, где верность, как у себя дома», «Где верность, там рай на земле». Без верности невозможно супружеское счастье. Муж, уходящий от доброй жены к другой, сравнивается со свиньей, валяющейся в луже.
Шперфогель пел:
«Если муж уходит от доброй жены к другой, то он подобен свинье. Что может быть сквернее этого? Он оставляет чистый источник и ложится в грязную лужу».
Верная жена беспощадно отплачивает тому, кто хочет ее совратить с пути добродетели. Порой она как бы склоняется на его предложения, но только для того, чтобы указать ему на дверь таким недвусмысленным путем, что у него навсегда пропадет желание «пристать к честной женщине».
Бедность стала массовым явлением, а последствием этого стало то, что аскетическое мировоззрение низшего сословия исключало свободное половое общение. Нигде адюльтер не карался так строго, как в многочисленных общинах XV и XVI вв.
Истинная любовь сказывается в несчастье. Как огонек, она тем ярче светит, чем темнее ночная мгла.
Обычной формой наказания было изгнание из общины, стало быть, самая тяжелая форма опалы. Такие же суровые взгляды царили и у мюнстерских анабаптистов, оклеветанных в продолжение столь многих столетий. Никогда в Мюнстере, пока там господствовали анабаптисты, не царили разврат, половая распущенность и т. д. Указ, которым городской совет начал свое правление, налагал за прелюбодеяние и соблазн девушек смертную казнь. В таком же духе и все прочие указы и апологии, которыми анабаптисты отвечали на возводимые на них обвинения.
Из-за убыли мужского населения на восемь или девять тысяч женщин приходилось только две тысячи мужчин. Существовало немало хозяйств, состоявших только из женщин, служанок и детей, лишенных мужской защиты. Это неизбежно приводило к разным осложнениям, тем более что среди мужчин было много холостых солдат. Соединение нескольких домашних хозяйств под покровительством одного мужчины, практиковавшееся осажденными в Мюнстере, не имело ничего общего с полигамией. То было не половое, а экономическое объединение. И не найдется ни одного серьезного доказательства, которое опровергло бы это.
Клеветническое изображение мюнстерских анабаптистов, как словесное, так и пластическое, продолжалось многие столетия. Одним из примеров может служить гравюра Виргиния Солиса, изображающая быт бань в эпоху Ренессанса, которую истолковывают как изображение «бани анабаптистов». Тогда все прекрасно знали, почему в это мощное движение вкладывалось совсем иное содержание. Движение мюнстерских анабаптистов было самым грозным возмущением угнетенного народа этой эпохи.
Если относительно мюнстерских анабаптистов можно документально доказать, что приписываемая им общность жен не более как преднамеренная клевета и фантазия, то относительно секты адамитов, части таборитов, мы вынуждены основываться исключительно на логике этого движения, так как в нашем распоряжении нет документов этой эпохи. Нам известно, что эта община начала XVI в. в самом деле требовала общности жен. Секта адамитов была основана неким Продонусом, который был сторонником учения карпократов[77] и ввел публично отправление половых потребностей днем, говоря, что то, что хорошо ночью в темноте, не может считаться дурным при дневном свете.
В своей истории Богемии современный этому движению историк и будущий Папа Энеа Сильвио говорит об общности жен, практиковавшейся у этих сект, следующее:
«У них господствовала общность жен, однако было запрещено сойтись с женщиной без согласия настоятеля Адама. Если же кого охватывало желание обладать женщиной, то он брал ее за руку и отправлялся к настоятелю и говорил ему: "К ней пылает любовью мой дух". Настоятель отвечал в таких случаях: "Идите, растите, множьтесь и заселяйте землю!"»
Таким же антиэротическим духом было проникнуто их отношение к наготе, в котором историки видели кульминационную точку их нравственной разнузданности. Фактически дело обстояло совсем иначе. Аскетическая секта адамитов стремилась вернуть человечество к первобытному адамову состоянию, так как видела в роскоши костюма исходную точку всякой греховности, а в наготе — состояние «безграничной невинности», к которому нужно стремиться. О том, как они применяли этот взгляд на практике, нам известно еще менее, чем об имевшей у них место общности жен.
Энеа Сильвио сообщает, что они ходили нагими, известно, кроме того, что они собирались голые в местах собрания, которые у них назывались «раем». Но известие это существует только как слух, а древнейшие изображения возникли лишь двумя столетиями позже и почерпнуты просто «из глубины духа», к тому же «духа», стремившегося оклеветать эти движения, ибо эти изображения являются иллюстрациями к описанию движения анабаптистов, проникнутому именно такой полемической тенденцией. Если у нас нет никаких достоверных данных для того, чтобы утверждать, будто у этих сект и движений XV и XVI вв. господствовала общность жен в эротическом смысле и царила чувственная разнузданность, то, с другой стороны, мы имеем так же мало основания говорить об идеальном браке в этой среде. Брак носил здесь чисто физический характер, да и не мог быть ничем иным при тех экономических условиях, в которых существовал этот класс.
Супружеская неверность
распространением эротизма связаны не только более частые добрачные сношения между полами, но и более частые случаи супружеской неверности.
Бесчисленное множество словесных изображений адюльтера звучали не только как осуждение, но и как прославление неверности. Здоровый инстинкт эпохи сказался при этом в том, что почти всегда прославляли неверную жену и очень редко — неверного мужа и что более всего сочувствовали молодым женам, прикованным к старым или бессильным мужьям[78]. С неподдельным восторгом описывается часто ловкость такой жены, которой под конец удается превзойти преграды, воздвигнутые ее ревнивым мужем, так что молодой человек, к которому она неравнодушна, достигает обоими ими желанной цели. Наиболее восхваляется такая жена, которая хитростью добивается того, что сам ревнивец муж приводит к ней любовника и своими продиктованными ревностью предосторожностями сам заботится о том, чтобы тот беспрепятственно приходил к жене, когда ему только заблагорассудится[79].
Вот что по этому поводу пишет автор «Пятнадцати радостей супружества» Антуан де ла Саль:
«Она делает своему другу сотню дел, и показывает любовные секреты, и изображает всякие томности, которые никогда не осмелится ни сделать, ни показать своему мужу. И ее друг тоже доставит ей все наслаждения, которые только в его силах, и сделает множество маленьких ласк, от которых она получит большое наслаждение, которое никакой муж дать ей не сможет. И даже если муж умел хорошо это делать задолго до того, как женился, то позабыл, потому что обленился и поглупел. А еще потому не хотел бы он делать этого своей жене, что ему казалось бы, что он ее научает тому, чего она не знает совсем.
Как минется зима, в леса вернутся птицы,
Рогатые мужья собьются в вереницы.
Мой встанет впереди, он знамя понесет,
Твой в арьергарде пузом затрясет.
А мы с тобой придем со стороны
Воззреть на шествие невиданной длины.
Когда у дамы есть друг для забав и они могут встретиться, когда наступит ночь, то они сумеют доставить друг другу столько радостей, что и сказать никто не может сколько, а муж тут ни во что не ценится. И после таких удовольствий дама от забав со своим мужем получает столько же радости, как знающий толк в вине человек получает их от смеси скверных вин после того, как отведал хорошего глинтвейна или бургундского вина».
Большинство этих восторженных изображений хитрых жен, торжествующих над ревностью стареющего мужа, отличаются во всех странах изрядным цинизмом. Достаточно указать на новеллу-пословицу итальянца Корнацано «Умному достаточно нескольких слов», рассказывающую, как молодая женщина заставляет мужа свести с ней слугу, который всячески ее избегает. Цинизм часто сквозит уже в заглавиях. Поджо озаглавил, например, один такой рассказ «De homine insulso, qui aestemavit duos cunnons in uxore»[80]. Под аналогичным заглавием эта тема обработана в анонимном немецком шванке.
Следует упомянуть еще о восхвалении другой женской черты, часто встречающемся в литературе эпохи. Подчеркивается хитрость, с которой жена мешает мужу выполнить задуманную им измену и пользуется ею в своих собственных целях. Узнав о свидании мужа со служанкой или дамой, за которой он ухаживает, жена incognito занимает ее место, ложась в ее постель, переставляя кровати и т. д. Так принимает она доказательства любви, предназначенные другой, причем муж убежден, что с ним именно другая, а не жена. Типичный пример подобного обмана — новелла Морлини «О графе, который сам привел жене прелюбодея» и новелла Саккетти со следующим длинным названием: «Мельник Фаринелло из Рьети влюбляется в монну Колладжу. Жена его узнает об этом, и ей удается войти в дом монны Колладжи и лечь в ее постель, а Фаринелло доверчиво ложится к ней и воображает, что имеет дело с монной Колладжей».