Там, где новое дворянство само занималось производством, крестьянство, напротив, экономически разорялось, так как начался пресловутый процесс экспроприации крестьянства. Занятое производством дворянство нуждалось в крестьянской земле, и притом — в противоположность феодальной эпохе — в земле без крестьянина. С этой целью крестьянина систематически разоряли. Эта насильственная пролетаризация крестьянства привела его к аскетизму. Там же, где его экономическое разорение не сопровождалось этим результатом, оно сказывалось в распадении семейных связей, в усилении безразличия в области половых отношений.
Народная мудрость выразила свой взгляд на супружескую верность крестьян в сжатой поговорке: «Попам нет надобности жениться, пока у крестьян есть жены». И этот взгляд рассказчики новелл и фацетий, авторы масленичных пьес и народные поэты комментируют сотней описаний, примеров, анекдотов и сатирических выпадов[88]. Надо, однако, иметь в виду, что в продолжение столетий крестьянин был излюбленным предметом насмешки, что остроумие горожан — все описания крестьянской жизни принадлежат именно перу горожан — с особенной охотой подчеркивало грубость и низменность его вожделений. Такое поведение было, впрочем, совершенно логично. Тип мужика противополагался горожанину не из простого желания злословить и клеветать, а потому, что крестьянство было не только угнетенным классом, но и классом враждебным: в интересах бюргерской классовой борьбы было навязать ему всевозможные пороки.
Если мужика изображали не иначе как обжорой, пьяницей, развратником и грубым идиотом, то потому, что таким образом хотели унизить своего классового противника. Но если даже принять во внимание эту общую тенденцию приписывать мужику все грехи и пороки, изображать его вечно обманываемым — и прежде всего, конечно, его собственной женой, то нам придется сказать, что эти описания только до уродливо-смешного преувеличивали действительность.
А что крестьянство действительно отличалось дикостью и грубостью, достаточно объясняется его некультурностью, обусловленной примитивными экономическими средствами существования. Столь же невежественный священник с его узким умственным горизонтом был единственным источником знания для деревни. При таких условиях разве могли возникнуть среди крестьянства более высокие этические воззрения, более утонченное нравственное чувство? Ничем не сдерживаемое подчинение инстинкту казалось ему высшим блаженством.
Неизбежные последствия такого положения вещей подтверждаются хотя бы немногими данными. Бесспорно известно, например, что процент незаконных рождений в деревне всегда был выше, чем в городе. Далее, не менее бесспорно, что все указы, изданные властями против «растления девушек, разврата и прелюбодеяния в деревнях», проходили бесследно, несмотря на то что постоянно возобновлялись, и обыкновенно даже самые суровые церковные епитимьи не приводили к желаемому результату. Эта неискоренимость нравственной разнузданности имела свои основательные причины.
Изнасилование девушек, например, было во многих местностях просто потому неискоренимо, что по господствовавшему наследственному праву сотни парней были лишены возможности жениться, раз старший брат, наследник двора, еще не обладал определенными средствами или если родители еще не передали детям наследство, еще не хотели удовольствоваться своей «старческой долей». Одно это обстоятельство объясняет нам в достаточной степени тот факт, что в таких местностях все указы против добрачного полового общения оставались безрезультатными, а также и то обстоятельство, что в этих местностях ни для девушки, ни для парня не считалось позором иметь незаконных детей. Надо прибавить еще и то, что в деревне не существовало проституции как суррогата брака или, во всяком случае, не в таком размере, как хотя бы в небольшом городишке. Это учреждение было в деревне, конечно, не потому мало распространено, что открытая проституция не вязалась с воззрениями деревни на нравы и нравственность, а потому, что любовь— товар, который можно обменять только на деньги, а деньги имелись у крестьянина лишь в очень_ ограниченных размерах. Так, оставалось только сходиться с крестьянскими женами и дочерьми, а в более богатых деревнях, где существовала женская прислуга, с последними.
Если среди крестьянства господствовали, естественно, более разнузданные нравы, чем в городе, то по отношению к батрачкам и служанкам уже, несомненно, господствовал принцип «chacune pour chacun». Правда, о положении прислуги того времени у нас почти нет никаких данных, так как об этом мало было написано. Но мы знаем, в каких условиях жила прислуга в более позднее время, например, что очень часто батраки и батрачки спали в одной комнате, что одежда их часто состояла только из рубахи и штанов, из рубашки и юбки. Вся женская прислуга находилась тогда всецело во власти парней, батраков и, кроме того, еще хозяина-мужика.
И несомненно, лишь очень немногие служанки избежали такой судьбы, зато было больше таких, которые в течение года отдавались не только одному мужчине, которые вечно бывали беременны и часто сами не знали, кто отец их ребенка, так как все мужчины, бывшие на крестьянском дворе, поочередно обладали ими. Раз батраки и батрачки спали в одном помещении, притом чрезвычайно тесном, если комнаты были в лучшем случае разделены дощатой перегородкой, так что одни постоянно должны были переходить через комнату других, то говорить о стыдливости и сдержанности во взаимных отношениях приблизительно так же остроумно, как говорить о чувстве осязания у носорога. А там, где отсутствовали такие естественные сдерживающие чувства, батрачка или служанка вынуждены были сегодня разделять ложе с одним, завтра с другим и только разве личная ревность может поставить здесь преграду: ревность крестьянки, выгоняющей мужа из спальни служанки, или мускулистого парня, не желающего терпеть рядом с собой соперника у понравившейся ему батрачки.
Разумеется, здесь речь идет не о сознательном изнасиловании. Все считали такой порядок просто «естественным», так как иначе и не могли его себе представить. Да и сама девушка обычно думала, что иначе и быть не могло, ибо она сама была не только предметом желания и насилия, а также сама словами или жестами приглашала товарища по помещению разделить ее ложе или сама отправлялась к нему. И потому она, вероятно, сознавала свое положение не как позор, а скорее как наиболее приятную сторону жизни.
Наряду с рыцарем и крестьянином необходимо упомянуть еще о ландскнехтах, вытеснивших в XVI в. рыцарское ополчение.
В глазах романтиков всех стран ландскнехт — героическая фигура. Однако он отнюдь не является ею, даже в области военного искусства. В XV и XVI вв. большинство наемников вышло не из Швейцарии, а из Германии. Немецкие наемники составляли главный контингент наемных войск всех государей мира. Они сражались в Италии, Испании, Франции, Германии — словом, везде. И притом безразлично, во имя каких интересов и на службе у какого государя. Чаще всего сражались поэтому немцы против немцев. Поверхностные историки объясняли тот факт, что в продолжение столетий немцы составляли неисчерпаемый резервуар для всех наемных войск мира, прирожденной им жаждой передвижения и скитания, не менее прирожденным увлечением солдатской профессией. Это неверно.
Эта странная потребность в передвижении и это увлечение солдатской профессией объясняется просто экономическим положением Германии… Из-за путаницы политических отношений экономическая шаткость была особенно велика именно в Германии. «Здесь всегда налицо было немало людей, которые сгонялись с насиженного места или иными путями вырывались из социальной почвы и попадали в положение авантюристов» (Гуго Шольц). Общая экономическая революция, вызванная в Германии перемещением торговых путей — под влиянием открытия Америки, — не только усилила эту экономическую шаткость, но и придала ей длительный характер. Такова истинная причина, из которой родилась пресловутая жажда бродяжничества, заставляющая немцев в течение столетий пополнять наемные войска всех стран. Главный контингент наемников составляли горожане: подмастерья, писари, опустившиеся студенты — словом, деклассированные элементы городского населения.
Образ жизни, да и весь облик ландскнехта, носит поэтому чисто городской отпечаток. Это видно уже из того, что все обычаи солдатчины, ее социальные условия, ее идеологии и символы имеют свой прообраз в организации городских цехов. На это обстоятельство необходимо здесь указать по двум причинам. Этим объясняется, прежде всего, враждебная позиция наемников по отношению к крестьянам. Если бы наемные войска состояли хотя бы наполовину из крестьянских сыновей, мужик не третировался бы так жестоко ландскнехтами, и все источники крестьянской жизни — нивы, леса, фруктовые сады — не уничтожались бы ими так бессмысленно и без всякой для себя пользы, как это имело место в действительности. То было проявление естественной ненависти горожанина, видящего в мужике только получеловека, и эта ненависть находила свое самое грубое выражение в поведении ландскнехтов. Другая, более важная причина заключается в следующем: так как ландскнехты набирались преимущественно из среды городского люмпен-пролетариата, то их половая мораль также была продуктом этих условий существования и напоминала своей разнузданностью грубые нравы разбойничьего рыцарства.
Так как условия существования как ландскнехта, так и разбойничьего мелкого дворянства отличались крайней неустойчивостью, наемный солдат жил исключительно одним днем. Не зная, что ждет его завтра, ландскнехт стремился получить все сегодня. Женщиной, как только появлялась такая возможность, овладевали насильно, не прибегая к предварительному ухаживанию. Для крестьянской жены или девушки было еще честью, если ее насиловали тут же на краю дороги или за соседним кустом, а еще большей честью, если на нее сразу претендовала дюжина ландскнехтов, бросавших жребий, чтобы установить очередь. Та же судьба, естественно, грозила всем женщинам, предпринимавшим путешествие без надежной мужской охраны и попадавшим в руки шайки солдат; в таких случаях последние брали аванс в счет выкупа или — если они бывали милостиво настроены — требовали от беззащитных женщин дорожную подать.