Церковь в эпоху Ренессанса
сли мы говорим о церкви эпохи Возрождения, то имеем в виду только римско-католическую, так как принципы евангелически-лютеранской или протестантской церкви лишь значительно позднее стали ощутимо влиять на общественную и частную нравственность.
Римско-католическая церковь, о которой идет здесь речь, охватывала весь христианский мир и представляла собой социальную организацию, влиявшую на публичную и частную жизнь всех классов, равной которой никогда не существовало в европейской культуре. Не оспаривавшееся никем на протяжении всех средних веков, это влияние сохранялось после первых попыток реформации еще в течение нескольких столетий, пока наконец сначала небольшие группы и секты, а потом и целые государства начали от него освобождаться.
Историки-идеологи видели в продолжавшихся столетия реформационных войнах не более как выражение религиозного протеста, другими словами — духовное движение на религиозной почве. Никому в голову не приходило усматривать в них типичную картину классовой борьбы, вызванной экономическими интересами. Так, грандиозная революция сводилась к простой поповской распре, к богословским диспутам о таких глубокомысленных вопросах, как способ причастия или отпущение грехов Папой и т. д. Современники понимали сущность этого события лучше, чем историки более позднего времени. Конфликты между народностями — и в особенности немцами — и Папством несли такой явный отпечаток вызвавших их экономических причин и это так бросалось в глаза, что надо было быть слепым, чтобы не видеть, что реформационное движение было, по существу, экономической борьбой.
Если современники прекрасно понимали, что Рим интересовался их кошельком в гораздо большей степени, чем их бессмертными душами, если их эмансипация от Рима преследовала главным образом цель обезопасить свои карманы, то причинную связь событий они иначе как идеологически не могли себе объяснить. По этой причине борьба против Папства, поскольку она велась сознательно, носила преимущественно идеологический характер.
Такой метод борьбы был безусловно ошибочным и в этом непонимании сути конфликта коренится причина многих неудач Реформации. Однако этот метод имел одно важное последствие. Усматривая в нравственных недочетах те в конечном счете решающие причины, против которых следует бороться, идеология собрала и спасла от забвения положительно неисчерпаемый материал для истории нравов, для реконструкции прошлого. Это справедливо по отношению ко всем историческим явлениям и формациям, как показывает каждая страница нашей книги, но особенно касается нравов, царивших в римской церкви, поскольку здесь одинаково усердствовали и друзья и враги. Если протестанты этим путем думали восторжествовать над Римом, то многочисленные честные католики воображали, что стоит только очистить католическую церковь от грязи, в которой она задыхается, и она снова воскреснет, восстановив свое прежнее величие.
Экономическая основа могущества церкви
амым главным оплотом римской церкви были монахи и монастыри. При помощи этих институтов она прежде всего господствовала над христианским миром. Если верить просвещенным историкам, то монахи завоевали это господство молитвой и переписыванием Евангелия. Нелепее этого «просвещенного» взгляда ничего не может быть. Монахи достигли власти прямо противоположным путем.
Монастыри были первыми и долгое время единственными очагами культуры. Здесь впервые возникло профессиональное ремесло. Здесь мы встречаем первых ткачей. Монахи были также первыми пивоварами. Они же первые ввели рациональную обработку земли. Всему этому монахи научили окружающих их людей: ткать шерсть, одеваться в шерстяное платье, выгоднее обрабатывать землю, они привили им более разнообразные и, главное, более высокие требования к жизни. Разумеется, то была не простая случайность, что именно монастыри стали центрами технического прогресса. Это было просто последствием того, что в монастырях впервые пришли к тому, что является причиною всякого технического прогресса, — к концентрации труда. Так как монастыри практиковали ее впервые, причем в очень интенсивной форме, то они и пришли раньше других к товарному производству.
Монастыри стали, таким образом, первыми и были на протяжении многих столетий самыми могущественными и богатыми торговыми центрами. Тут всегда можно было получить все, и притом все лучшее. «Монастырская работа» была высшего качества. Разумеется, не. потому, что «благодать Божия покоилась на этом труде», не потому, что благочестие направляло ткацкий челнок, а по простой экономической причине. Здесь человек был не только безличным средством капиталистического накопления прибыли.
Таким путем монастыри незаметно стали первыми и главными центрами культурной жизни. В интересах собственного существования они первые проложили дороги, выкорчевали леса и сделали их годными для обработки, высушили болота и построили плотины. Укрепленные стены монастырей были первыми крепостями, в которых окрестные жители могли укрыться со своим добром, когда жадный до добычи неприятель врывался в страну. Монастыри и церкви были не только оплотами против дьявола, но и первыми надежными оплотами против земных врагов. Все это придавало больше веса их учению. Не следует забывать, что даже самые воинственные ордена приходили в страну почти всегда как друзья, как люди, олицетворявшие в средние века повсюду идею прогресса, историческую логику вещей, обусловленную эволюцией.
Сказанное о роли монастырей и монахов в области техники и хозяйства применимо и к сфере интеллектуального творчества. Монастыри были в средние века единственными центрами науки. Здесь жили первые врачи, обладавшие лучшими средствами против болезней людей и животных, чем знахарки. Здесь учились читать, писать, считать, только здесь систематически развивали искусство письма.
В монастырях возникла прежде всего и женская эмансипация — столетиями раньше, чем в среде имущего бюргерства, ибо они эмансипировали женщину задолго до того времени, когда возникло бюргерство. Достаточно вспомнить многочисленных ученых игумений, аббатис-писательниц, например — чтобы привести хоть одно имя — Росвиту, монахиню гандерсгеймского монастыря. Эта эмансипация была, разумеется, возможна только потому, что здесь впервые были налицо благоприятствовавшие ей экономические условия. По той же причине в монастырях расцвели и разные искусства, высшие проявления культуры. Очень и очень долго монастыри были главными меценатами искусства, и по их заказу возникло не только большинство художественных произведений, созданных в средние века, но и самые грандиозные и великолепные творения этой эпохи.
Совокупность этих факторов объясняет нам продолжавшееся столетиями господство монахов и церквей. Вот истинные причины их власти, а не молитвы и песнопение.
К этому базису следует свести и главную основу монашеской жизни — институт безбрачия, если мы хотим понять это явление в его сущности, в его исторической обусловленности и, следовательно, уяснить себе его конечные последствия. «Просвещенные» идеологи объясняют этот институт не менее ошибочно и превратно, как и факт господства над людьми монастырей и монахов. Просветительная литература видит в нем не более как «заблуждение» человеческого ума. Нельзя, конечно, отрицать, что трудно придумать более простое объяснение массового исторического явления. Однако, к счастью, «глупость» и «заблуждение» в данном случае больше на стороне историков, чем на стороне масс.
Безбрачие монахов и монахинь является отнюдь не заблуждением человеческого ума, а «неизбежным последствием определенных данных общественных условий». Безбрачие обитателей монастырей доказывает только то, что экономические условия порой бывают сильнее законов природы.
Вот почему большинство монастырей существовало за счет ручного труда, и наиболее выдающиеся основатели монастырей той эпохи — Антоний, Василий, Бенедикт Нурсийский — прямо вменяли его в обязанность всем членам общины.
Безбрачие
ак экономические организации — а ими в первую очередь и были монастыри — они представляли собой не что иное, как попытки «силами самих участников разрешить социальный вопрос для ограниченного круга людей».
Сама форма их организации предполагала общее пользование как средствами производства, так и продуктами потребления, ибо общее хозяйство противоречит частной индивидуальной собственности, главным образом частному пользованию средствами производства. Там, где делаются попытки сохранить последнее, вся организация очень быстро распадается, как видно из истории всех общин. Так как общее хозяйство было продиктовано социальной нуждой, то естественно, что старались всеми силами сохранить общее производство, поэтому люди отказывались от частной собственности. Тому же закону должна была, естественно, подчиниться и регламентация половых отношений. И здесь решающее значение должны были иметь интересы сохранности и целостности хозяйственной общины.
С другой стороны, монастыри возникли в эпоху, когда права собственности и наследования уже находились в развитом состоянии. Отсюда следует, что сохранение или введение брака в монастырях не мирилось с существующим там положением дел, ибо кровная связь всегда сильнее всяких искусственных формаций, а такими искусственными формациями, несомненно, были монастырские общежития. Чтобы избежать этой опасности — а по существу дела ее необходимо было избежать, — монастырям не оставалось ничего другого, как отречение от брака. Кроме членов домашней общины, монахи и монахини не должны были иметь другой семьи.
Только этим путем, в силу принудительной экономической необходимости при данных экономических условиях, а отнюдь не в силу идиотического заблуждения человеческого разума и возникло монашеское безбрачие. Надо прибавить к этому, что первоначально это отречение от брака не имело ничего общего с целомудрием, не предполагало отречения от половой жизни вообще. Речь шла только об исправлении обычной общественной: формы полового общения, т. е. брака, в интересах сохранения и существования общины. Тысячи среди первых монахов открыто и беспрепятственно удовлетворяли свою половую потребность. Если же рука об руку возникло и горячо пропагандировалось требование воздержания, то это тоже имеет свою экономическую причину, обусловлено печальным социальным состоянием эпохи, толкавшим то и дело людей в объятия строжайшего аскетизма.