Если истинная основа монашества объясняется таким образом, а господство и влияние всей церковной иерархии аналогичным путем, то нетрудно понять, почему и когда этот институт должен был превратиться в свою противоположность, из фактора прогресса в его тормоз.
Представляя на самом деле значительные экономические выгоды сравнительно с частным хозяйством, форма организации монастырской жизни неизбежно должна была под конец перерасти свою первоначальную цель. Экономическое превосходство над всеми другими современными хозяйственными предприятиями должно было создать рано или поздно могущество и богатство всех монастырей. «А могущество и богатство обозначают не что иное, как право на чужой труд. Монахи и монахини зависели теперь уже не от собственного труда, они могли теперь существовать трудом других, и они, конечно, пользовались этой возможностью. Из союзов производства монастыри превратились в союзы эксплуатации.
Вместе с тем должны были обнаружиться все последствия, которые обычно сопровождают подобные перевороты. Первоначально эти последствия носят, несомненно, положительный характер. Эмансипация от ремесла способствует возникновению искусств и наук, и монастыри стали, таким образом, наиболее важными центрами духовной культуры. Однако чем в большей степени богатство нажито не своим трудом, становится единственным источником существования, тем больше развиваются и другие последствия освобождения от труда, менее благородные формы пользования жизнью: чувственность, лень, обжорство,
пьянство, сладострастие. Одновременно монастыри забывали и о своих других столь важных для общества социальных добродетелях. В период натурального хозяйства монастыри отдавали излишек своих продуктов бедным, паломникам, всем нуждавшимся в помощи и лишенным средств существования. Благодаря этой филантропии монастыри стали в средние века обществами взаимопомощи с огромным социальным значением. Этот факт нисколько не ослабляется тем, что такая филантропия имела свою экономическую основу, что монастыри просто не знали, как иначе употребить свой излишек. Но именно поэтому «благочестивое настроение» обитателей монастыря немедленно же изменилось, когда в историю вновь вошло денежное хозяйство и начала развиваться торговля. Теперь излишек продуктов уже можно было продавать и обменивать на деньги. Деньги можно было накапливать, чего нельзя было делать с лишними фруктами, мясом и рыбой.
Так постепенно из милосердного вырастал скряга.
И чем явственнее становилось могущество, доставляемое богатством, деньгами и драгоценностями, тем больше возрастала алчность, монастыри стремились занять исключительное положение. Ранее в большинстве случаев союзы тружеников, они теперь всячески отпугивали бедняков, просивших о помощи. Тем охотнее стремились они привлекать в свой орден состоятельных людей или способных доставить другие ценные материальные выгоды. Тем усерднее хлопотали они теперь о том, чтобы получить подаяния, завещания, привилегии, хотя в огромном большинстве случаев знать поступала так не из благочестия, а из чисто эгоистических интересов. Феодалы видели теперь в прежних убежищах для бедняков удобные места, где можно было устроить оставшихся в девицах дочерей и младших сыновей. Такое устройство своего потомства освобождало знать от необходимости раздела поместья.
У Мурнера встречаются следующие стихи:
«Заметьте: если благородный не может выдать дочери замуж и не может ей дать приданого, то он отправляет ее в монастырь, не с тем, чтобы она посвятила себя Богу, а чтобы она жила безбедно, как привыкла знать».
Разумеется, церковь получала главные выгоды от подобных сделок.
Таким путем монастыри и вся церковь шаг за шагом теряли свое прежнее социальное содержание, то, на чем основывалось все их право на историческое существование и что укрепляло их влияние лучше всяких молебствий и заупокойных месс. Из института взаимопомощи церковь превратилась в огромный, охватывавший весь мир институт эксплуатации, наиболее грандиозный из всех когда-либо существовавших. И так как он выступал под религиозным покровом, так как религия в конце концов стала средством более успешной эксплуатации, то более чудовищного учреждения миру никогда не приходилось видеть. Этим отрицательным сторонам католическая церковь не могла противопоставить ни одной из тех положительных ценностей, в которых нуждалось европейское человечество, вступившее в новую эпоху развития.
Пороки монашества
онтраст между первоначальной задачей церкви и тем, что она представляла в XIV, XV и XVI столетиях, был огромный.
Иллюстрировать нравы католической церкви, наложившие в значительной степени свой отпечаток на публичную и частную нравственность эпохи Ренессанса, современными документами и характерными фактами очень нетрудно, гораздо труднее соблюсти в этом отношении меру.
Пословица — та монета, в которой народ ярче всего отчеканивает свои затаенные чувства, свои воззрения на вещи, свой опыт. Пословица — публичное обвинение народа-истца или публичный приговор народа-судьи. При этом как обвинение, так и приговор всегда основательны. Количество пословиц, в которых отражается известное явление, учреждение или историческое событие, уже само по себе важный критерий значения, которое имело это явление или учреждение для общих жизненных интересов народов и наций. Что же касается церкви эпохи Возрождения и господствовавших в ней нравов, то надо заметить, что в истории нравов всех народов ни одно явление не вдохновляло в такой степени творческий дух народа, ибо пословиц этих легион. Можно было бы изложить всю историю распада церкви как социальной организации в виде пословиц и поговорок. В этой главе мы поэтому еще чаще, чем прежде, будем пользоваться этой народной мудростью для характеристики исторической действительности.
Что процесс превращения церкви в единственное в своем роде торговое предприятие, орудие эксплуатации, в чем мы видели главную суть происшедшего переворота, ярко отразился со всеми его отдельными проявлениями в поговорках, это само собой понятно. «В Риме все продажно: boves et oves (быки и овцы, т. е. высшее и низшее духовенство)». «В Риме можно делать все, что угодно, только благочестие немного приносит пользы». Последствием всего этого является то, что «три вещи привозишь обыкновенно из Рима: нечистую совесть, испорченный желудок и пустой кошелек»..
Не клевета ли все это на католическую церковь? В подтверждение того, что оформленный в виде пословиц приговор народа-судьи был в самом деле справедливым, приведем один только факт — отпущение грехов. А индульгенция лучше всего характеризуется пресловутыми прейскурантами, издававшимися Папами уже с XII столетия: в них детально обозначалось, за сколько гульденов можно откупиться от совершенного злодеяния или. купить право на совершение задуманного преступления так, чтобы не отвечать ни перед небесным, ни перед земным правосудием; крупные мошенники интересовались, разумеется, только последним.
Вот несколько цифр из этих прейскурантов, облегчавших имущим неровный путь к небесам. Индульгенция за клятвопреступление стоила 6 grossi, подделка документа — 7 grossi, за продажу должностей — 8 grossi, за воровство и грабеж — в зависимости от добычи, — чтобы иметь право оставить часть награбленного себе, надо было другую часть непременно уступить церкви. Убийство также стоило различно: за убийство отца, матери, брата, сестры, жены или кровного родственника платили (если убитый мужчина не принадлежал к церкви) 5 grossi, во втором случае — 7 grossi, кроме того, убийца должен был лично явиться в Рим. Противоестественная связь с матерью, сестрой, сыном стоила 5 grossi; аборт столько же; изнасилование — 6 grossi (так как оно было сопряжено с большим наслаждением).
Беря деньги у всех и каждого, кто только их имел, церковь обирала и своих собственных слуг где и как только могла, не говоря уже о том, что они были обязаны делить со своим начальством все, что награблено из кармана народа. На первом плане стояла здесь «молочная десятина», как называли взимавшуюся церковью подать за схождение с женщиной (существовали, впрочем, и другие названия). Клирик должен был платить 7 grossi, а если он платил такую сумму ежегодно, то он получал право иметь постоянную наложницу. Священник, нарушивший тайну исповеди, платил 7 grossi, занимавшийся тайным ростовщичеством — столько же, кто хоронил тело ростовщика по церковному обычаю, платил даже 8 grossi; кто сходился с женщиной в церкви — только 6 grossi: подобные случаи бывали часто, и нельзя было слишком запугивать публику. Нет никакой возможности привести все цифры этого прейскуранта, более интересного, чем прейскуранты всех торговых фирм мира, пришлось бы исписать целые страницы, так как церковь ничего не забывала и из чувства справедливости делала самые тонкие разграничения. Например, изнасиловать женщину или девушку, возвращавшуюся из церкви, стоило дороже, чем изнасиловать ее на пути в церковь, потому что, возвращаясь из церкви, она была безгрешна и дьявол уже не имел на нее права.
Лицом к лицу с такими порядками немудрено, если народ облек свой общий взгляд на Рим в следующие сжатые слова: «В Риме даже Святому Духу обрезали крылья», «Если существует ад, то Рим построен на нем» или «Когда выбирают Папу, то ни одного черта не застанешь у себя дома».
Эти общие суждения опирались, разумеется, не только на ненасытную жажду денег, отличавшую римскую церковь, а, само собой понятно, и на обусловленные ею пороки, на пороки, которым богатство расчищало почву, доставляя клиру средства для их развития. Такими общераспространенными пороками были лень, глупость, грубость, хитрость, жажда наслаждений, разврат.
Приведем отрывок из стихотворения немецкого поэта эпохи Возрождения Томаса Мурнера:
…И кто покуда не ослеп,