В монастырях узрит вертеп.
Пируют здесь прелаты,
Пороками богаты.
Где есть епископ иль аббат,
Царят бесчестье и разврат.
Что Библия, что Часослов?
Они разводят гончих псов.
И ниших подаянья
Идут на злодеянья.
Грошами бедняков полна,
Звенит церковная мошна.
Забыты паства и приход[123].
Народное остроумие посвятило лени монахов следующие поговорки:
«Монах боится труда, как черт — ладана», «"Копать землю я не могу, работать не хочу, потому я должен просить милостыню"— говорит монах», «"Надо пользоваться жизнью!" — сказал монах, звоня к завтраку», «Под скипетром церкви — рай для лени», «Лень — начало монастырской жизни».
Грубость, глупость и хитрость клириков бичуют следующие поговорки:
«Иван плохо видит, плохо слышит, плохо говорит, сделаем его попом», «Монах и дьявол воняют», «Ряса монаха — покрышка для мошенника», «Собаки лают, волки воют, а монахи лгут», «Берегись монаха, который плачет».
О веселой жизни монахов и клира народ сложил следующие пословицы:
«Bibit papaliter (пьет, как Папа)». «Beichvater — Bauchvater (исповедники — обжоры)», «Монахини постятся так, что животы у них вздуваются», «"Я распинаю свою плоть"— сказал монах и положил крест на хлеб, ветчину и дичь», «Обед, достойный прелатов» и т. д.
«…Если проповедник, — говорит Бернардино да Сиена, — выступает против духовенства, его слушатели забывают про все остальное; нет лучшего средства расшевелить паству, когда ее уже начинает клонить ко сну или же когда людям чересчур жарко или чересчур холодно. Тут сразу же к ним приходит бодрость и веселое расположение духа. В то время как, с одной стороны, сильное религиозное возбуждение, которое вызывали странствующие проповедники в XIV–XV вв., шло от оживления нищенствующих монашеских орденов, — с другой стороны, именно вырождение этого института сделало нищенствующих монахов обычным объектом презрения и насмешек. Недостойный священник, персонаж новеллистической литературы, который служит мессу за три гроша, словно жалкий поденщик, или нанимается к кому-либо духовником, "дабы отпускать все, что угодно", чаще всего является нищенствующим монахом…»
Каждую из этих добродетелей можно подтвердить характерными свидетельствами, как и эксплуататорскую тенденцию римской церкви, можно было бы привести целые горы фактов, неопровержимые цифры и даты. Можно было бы сослаться и на более занимательные и забавные документы, так как большинство таких документов, самые знаменитые и классические, а также большинство карикатур посвящены как раз этим темам.
Все до сих пор указанные и описанные пороки, даже вместе взятые, ничто в сравнении с чувственными эксцессами, отличавшими римскую церковь главным образом в эпоху Ренессанса. Эротическая напряженность, характерная для эпохи, нашла в исторических условиях, которые она встречала в монастырях, как раз почву, особенно благоприятную для наиболее повышенных форм чувственного разгула. Приступая к этой главе, мы на каждом шагу испытываем то неудобство, о котором выше говорилось — нет ничего более трудного, как соблюсти здесь меру. И однако здесь мы не можем ограничиться простыми суммарными указаниями. Первой исходной точкой для чувственных эксцессов монахов и клира послужил по существу вполне здоровый и нормальный протест против безбрачия. Мы уже выяснили историческое происхождение целибата. Не менее важно для нас и то, чем он стал. Последнее достаточно и давно известно: безбрачие стало с течением времени в руках церкви наиболее важным средством господства. Таковым оно сделалось, конечно, в силу своего хозяйственного значения. Накопленные церковью богатства концентрировались, благодаря передаче в наследство не могли растаять и исчезнуть.
Так как речь шла о религиозной организации, с общим и авторитарным главою, то всякое возрастание монастырских владений означало, естественно, и возрастание всей сферы церковной власти. Безбрачие клира оказалось далее единственным средством отделить его от местных и частных интересов и сделать из него в руках Пап послушное иерархическое орудие. Отречение от целибата было бы для церкви равносильно отречению от возможности господства. Что первоначально было свободным решением, добровольно принятым в интересах данной организации, превратилось по мере того, как монастыри становились все более важным средством господства церкви, и особенно по мере того, как выгоды безбрачия все более обнаруживались в виде накопления значительных богатств, в категорический закон, которому все ордена должны были подчиняться. В XI столетии появились брачные законы Григория VII, запрещавшие также и священникам жениться. Принудительным законом становилось постепенно и когда-то добровольное воздержание, обет целомудрия был провозглашен величайшей добродетелью.
Однако кровь сильнее искусственных сооружений, и обуздать, поработить ее удалось только у части клира. Самые строгие указы и наказания оставались поэтому безрезультатными. Стали распространяться отвратительные, противоестественные пороки. В конце концов им служили совершенно открыто и так же открыто трактовали о них указы, направленные против них. На церковном соборе в Париже было постановлено следить за тем, чтобы «монахи и каноники не предавались содомии», чтобы «все подозрительные двери к спальням и другим опасным местам тщательно заделывались епископами», чтобы «монахини не спали на одной кровати» и т. д.
Любая вещь имеет два лица, и эти лица отнюдь не схожи одно с другим. Снаружи — как будто смерть, а загляни внутрь — увидишь жизнь, и, наоборот, под жизнью скрывается смерть, под красотой — безобразие, под изобилием — жалкая бедность, под позором — слава, под ученостью — невежество, под мощью — убожество, под благородством — низость, под весельем — печаль.
Немецкий историк Блох отмечает:
«…Кроме публичных флагеллянтов[124], в XIV и XV веках существовали многочисленные тайные секты бичевавших себя: братцы, бегарды и другие, у которых флагелляция постепенно приняла форму изощренного чувственного разврата и обнаруживала известные отношения к сатанизму. Впоследствии флагелляция скрывалась, главным образом, внутри монастырей, но отсюда распространялась и в светские круги, где проституция начиная с XVII века выработала из нее специальную систему, по многим своим деталям представляющую простое подражание монастырской "дисциплине".»
Так как причина, вызвавшая подобные пороки, продолжала существовать, то все эти меры были действенны только в отдельных случаях. Вот почему делали все больше уступок, потому как в целибате речь шла не о принципиальном воздержании, а лишь, как было указано, об устранении той формы половых отношений, которая могла сократить источники доходов и сферу господства Папы.
Отрицая за клиром право на брак, ему разрешали иметь наложниц. Такая уступка оказалась тем более благоразумной, что эксплуататорская тактика церкви сумела извлечь из нее, как мы видели, огромные выгоды. Перед главою церкви открылся новый богатый и неиссякавший источник доходов, так как большинство подобных индульгенций сбывалось клиру. Великие казуисты церкви немедленно же изобрели и подходящие формулы, примирявшие противоречие. Когда в XIV столетии снова вспыхнула борьба из-за вопроса о праве священников на брак и многие священники настаивали на возвращении этого права, то знаменитый и влиятельный французский церковный учитель
Жерсон следующим образом оправдывал невоздержание монахов:
«Нарушает ли священник обет целомудрия, удовлетворяя свою половую потребность? Нет! Обет целомудрия касается только отречения от брака. Священник, совершающий даже самые безнравственные поступки, не нарушает, стало быть, своего обета, если совершает эти поступки как неженатый»[125].
Жерсон только слегка ограничивал эту свободу священников:
«Старайтесь делать это тайком, не в праздничные дни и не в священных местах и с незамужними женщинами».
Аргументы Жерсона стали, так сказать, догматическими взглядами. Чего же еще? Так как приходилось спасать кошелек, которому угрожала опасность, то как было не рискнуть высокой ставкой. В конце концов изобрели еще причину, как будто бы оправдывавшую право на наложницу в интересах самих же верующих. В другом месте тот же Жерсон говорит:
«Для прихожан является, конечно, большим соблазном, если священник имеет наложницу, но было бы для них еще большим соблазном, если бы он оскорбил целомудрие одной из своих прихожанок».
Приведем стихи итальянского поэта эпохи Возрождения Пистойи:
— Ну что, какие новости, сосед?
— Последняя — из жизни Ватикана:
У Папы сын. Еще не слышал? Странно.
— А что сказал апостольский Совет?
— Что прецедентам много сотен лет
И это, мол, не оскорбленье сана.
— При наших бедах лишь кричать: осанна!
Прекрасное лекарство. Разве нет?
— Невероятно: пастырь делит ложе!..
— Однако у Петра была жена
И дочка. — От него? — А от кого же?
— Ай да святые! Вот тебе и на!..[126]
Во всяком случае, таким образом был найден путь, удовлетворявший обе стороны, и вопрос о целибате был решен в духе и — что важнее — в интересах церкви. Священник получал возможность иметь содержанку, епископская, равно как и папская, касса открыла источник постоянных доходов, а опасность, которой священнический брак грозил папству, была устранена. Теперь, напротив, преступниками уже становились те священники, которые имели дерзость лишить своей целомудренной жизнью епископа столь горячо им ожидаемой «подати на наложницу» («