Праздники и торжества
ак как пляска представляла наиболее благоприятную почву для проявления и удовлетворения чувственности, то она всегда и занимала первое место среди увеселений, которыми отмечались дни веселья.
Если люди хотели веселиться, они приглашали музыканта и он должен был наигрывать пляску. Главный, ежегодно повторявшийся престольный праздник отмечался не только обильной выпивкой и едой, но и беспрерывной общей пляской. Уже за обедом музыканты играли плясовую, и едва обед заканчивался, как парень обхватывал девку, сосед — полную соседку и пары неслись по траве в бешеном вихре. Казалось, никто не может устать, мужчины топали ногами так, что земля гудела, цветные женские юбки развевались в пестрой сутолоке, точно огромное огненное колесо. Так как головы уже были подогреты вином, то скоро воцарялась всеобщая разнузданность. Никто не обращал внимания на то, замечает ли его сосед, мужчины не стеснялись, а женщины смеялись тем веселее, чем крепче прижимали их парни.
Чем выше поднималось настроение, чем бешенее становилась общая сутолока, тем чаще доставлял танец отдельным участникам сладострастные ощущения. То и дело уходили парочки, чтобы снова появиться украдкой, как они и исчезали. За окутанной вечерним сумраком изгородью тайком удовлетворялась жажда любви. и чопорная мещанка была так же снисходительна к своему ухажеру, как благородная дама к разнежившемуся аристократу или широкоплечая батрачка к похотливому батраку.
Когда солнце наконец клонилось к закату, слышалось уже не воркованье и сдавленный смех, а из горла вырывался сладострастный стон и крик. В этой стадии уже нет речи о противодействии. Из ритмической пляска превращается в дикое торжество разнузданности. Уста льнут к устам, и, подобно железным крючьям, впиваются пальцы в пышное тело. Парень уже не тащит девку с собой за изгородь, а бросает ее тут же на землю, чтобы насытить свою дикую похоть.
Так изобразил Рубенс праздник в деревне.
Эта картина воспроизводит действительность не такой, какая она есть на самом деле, но она самая грандиозная и потому самая правдивая символизация чувственной радости, которой отдавалась эпоха Ренессанса в праздничные дни. Вместе с тем и именно поэтому она стала смелым откровением последних тайн страсти, во время пляски текущей огнем по жилам людей. Наряду с престольным важнейшим народным праздником в эпоху Ренессанса, была масленица.
Заметьте — «народным праздником». Это нечто такое, о чем мы ныне не имеем никакого представления. В настоящее время бывают только случаи, когда много народа собирается в одно и то же время в одном и том же месте, пьянствует, орет, скандалит, но такое собрание еще не создает народного праздника. Сущность последнего заключается в том, что народная масса чувствует себя в известные торжественные случаи единой великой семьей.
Чтобы народная масса почувствовала себя единой семьей, необходимо, чтобы общество по крайней мере с внешней стороны представляло нечто однородное, чтобы оно еще не было разъединено классовыми противоречиями. Там, где этот процесс совершился, семейное единство нации раз навсегда перестает существовать, а вместе с тем исчезает и возможность для некоторых праздников стать общенародными. В настоящее время общество уже ни в одном культурном государстве не представляет такого однородного организма и потому общие праздники возможны уже только в рамках отдельных классов.
Эпоха Ренессанса еще знала народные праздники.
Несомненно, классовые противоречия обнаружились уже тогда, но противоположные интересы еще не привели в такой же мере к классовому сознанию. К тому же тогда существовало одно связующее звено — религия, церковь. Этим, равно как и господствующим положением церкви в государстве и общине, объясняется также, почему престольный праздник был тогда главным народным праздником и остался им везде, где церковь продолжала играть эту роль связующего звена, потому что классовые противоречия были не настолько сильно развиты, чтобы разорвать эту связь.
Масленичные игры
аряду с престольным праздником значение крупного народного праздника имела масленица.
Поскольку в нем участвовали взрослые, все здесь было насыщено эротикой: она была главной темой, которую культивировали. Это тем более естественно, что масленица служила, вероятно, продолжением древних сатурналий, т. е., другими словами, была не более как официальным поводом для безудержного торжества чувственности. Нет ничего удивительного поэтому в том, что масленица во многих местностях символизировалась гигантским фаллосом, который несли на шесте впереди процессии. Обычай маскироваться и рядиться давал особый, можно сказать, безграничный простор для этого культа, так как окутывал каждого дымкой безвестности.
С маской на лице, в шутовском костюме мужчины и женщины могли безбоязненно позволять себе всякие смелые выходки, на которые они не отважились бы с открытым лицом. Мужчина мог нашептывать свои признания и желания даме в такой форме, которая даже под маской вгоняла ее в краску стыда. А женщина позволяла себе слова, которые в будни никогда не сорвались бы с ее уст. Дерзкий мог свободно перейти все пределы приличия, так как по законам шутовской свободы снисходительно прощались и самые смелые выходки, а женщина, жаждавшая чего-нибудь необычного, могла поощрять робкого использовать удобный момент. Все это можно было делать и говорить, так как никто не знал другого. Она ведь не знала, что он так цинично провоцировал ее стыдливость, а он не знал, что его смелая выходка так понравилась ей, что она была та, которая позволила ему достигнуть цели всех его желаний.
Ряженье давало возможность еще для целого ряда эксцессов, так как при соблюдении осторожности человек мог не бояться разоблачения и преследования. Можно было исполнить в честь женщины или проститутки серенаду и отомстить ей неузнанным при помощи разных «позорных песен» за полученный от нее отказ, можно было в большой компании посетить «женский дом» и там устроить дебош, можно было на улице запугивать девушек и женщин и насладиться их страхом и т. д.
Все эти обстоятельства, а также в очень значительной степени обычай пользоваться маскарадом для оппозиционно-политических целей рано привели к тому, что городские советы или совсем запрещали публичное ряженье во время масленицы, или же представляли это право только некоторым группам и гильдиям.
Уже в одном постановлении, изданном в 1400 г. в Венеции, говорится: «Никто не имеет права ходить во время карнавала с покрытым лицом». Нечто подобное отмечается и в дневнике одного аугсбургского бюргера: «23 февр. 1561 г. я пошел с ними (перечисляются имена знакомых) под маской на карнавал ночью. Публичное ряженье было запрещено, и потому мы отправились с двумя музыкантами в разные заведения, где нас приняли благосклонно, мы плясали и скакали, как телята, так как там были belle figlie (красивые девушки), которые нам весьма понравились».
Как видно, intra muros (внутри стен) можно было по-прежнему безумствовать и оказывать принцу-карнавалу почести. Необходимо подчеркнуть, что таковы были карнавальные нравы не только низших слоев народа, до подобных развлечений в дни маскарада были одинаково падки патриции, дворяне и придворные. В этих кругах люди были только требовательнее, не так легко удовлетворялись, отличались большей изощренностью[190].
Об одном празднике, устроенном в 1389 г при французском дворе в связи с турниром, свидетель сообщает:
«Ночью все надевали маски и позволяли себе такие выходки, которые скорее достойны скоморохов, чем таких знатных особ. Этот вредный обычай превращать ночь в день и наоборот вместе со свободой безмерно есть и пить привели к тому, что люди вели себя так, как не следовало вести себя в присутствии короля и в таком священном месте, как то, где он во время похода держал свой двор. Каждый старался удовлетворить свою страсть, и все будет сказано, если мы упомянем, что права многих мужей были нарушены легкомысленным поведением их жен, а многие незамужние дамы совершенно забыли всякий стыд».
Вероятно, чтобы не нарушить общего единодушия, королева также не противилась принципу «каждая для каждого», как нам известно из другого документа. О карнавале 1639 г. сообщается, что герцогиня Мединская устроила маскарад, на котором фигурировала с двадцатью тремя красивейшими дамами в костюмах амазонок, и притом такого мифологического покроя, что этот праздник наготы вызвал целый ряд скандалов. Упомянутые выше игры борьбы между обнаженными куртизанками и крепкими лакеями, бывшие в ходу при дворе Папы Александра VI, были также карнавальной шуткой.
С масленицей был связан ряд обычаев, безусловно, эротического характера. Упомянем лишь об обычае «соления девственности» или об обычае «паханья плугом и бороной». В одном описании последнего обычая говорится: «Молодые мужчины собирают всех девушек, участвовавших в продолжение года в танцах, впрягают их вместо лошадей в плуг, на котором сидит музыкант, и гонят всех в реку или пруд». Эти слова только описывают обычай, не объясняя его тайного смысла. На самом деле он служил средством высмеять в юмористической форме тех девушек, о которых было достоверно известно, что они весьма мечтали выйти замуж, но остались без женихов. В одной масленичной пьесе об этом говорится очень ясно: «Все девушки, оставшиеся без мужей, впрягаются в плуг или в борону и обязаны их тащить за собой…»
Эротический смысл этого обычая нетрудно вскрыть, если вникнуть в символику, которой он обставлен. «Плуг» и «борона» служили как в средние века, так и в эпоху Возрождения (как некогда и в Древнем мире) символами мужской силы, тогда как недра земли, которые ими вспахиваются, считаются символами женского плодородия. Этим обычаем хотели сказать, что девушки тщетно искали пахаря, который вспахал бы их пашню любви, и потому их и гнали под град насмешек в воду, ибо воду нельзя распахать. В Англии этот обычай был приурочен к понедельнику, после Богоявления (