Лошади, они такие
На окраине дачного поселка, на отвоеванной у соснового леса площадке, построили конный манеж. И сразу он стал местной достопримечательностью. Опытные спортсмены тренировались здесь в выездке, а новички за умеренную плату постигали азы верховой езды. Не было недостатка и в зрителях: на конников глазели малыши в колясках и их юные мамы, собирались у загона стайками подростки, присаживались на скамью для зрителей старики. Сосны, стоявшие в лесу крайними, дарили зрителям кружевную тень, защищая их от солнца, а стоны их мощных стволов перекликались со скрипом седел под наездниками.
Манеж был отделен от зрителей тремя линиями бегущих по периметру жердей. Но эта почти условная граница являлась непроницаемой стеной между теми, кто жил, и теми, кто лишь наблюдал жизнь. Все как в настоящем мире.
Среди зевак обращала на себя внимание странная особа, возникающая по вечерам при входе, у фанерного щита с нарисованной лошадью. Она сидела на принесенном с собой брезентовом стульчике и ни с кем не общалась, а только смотрела. Трудно было определить возраст особы и даже пол. Фигура, застывшая на стульчике, не имела ни формы, ни стати, а длинный козырек нахлобученной на лоб и уши кепки-бейсболки и дымчатые очки скрывали ее лицо. И непритязательная одежда – вытертые джинсы, спортивная куртка и дешевые кроссовки – в равной степени могли быть облачением и женщины, и мужчины. Так одеваются люди, устранившиеся от жизненной гонки: они перестают смотреть на себя со стороны, но устремляют взгляд внутрь. Странное существо было молчаливо и замкнуто.
Лошади сновали по кругу, вздымая копытами песчаные брызги. Наездники изредка пришпоривали коней, заставляя их переходить с простого шага на рысь или галоп. Невзрачная особа разглядывала лошадей с нарочитой отстраненностью – так рассматривают с земли стаю птиц, парящую в облаках. В этой отстраненности сквозил дух одиночества, он и вынуждал отшельницу – бледные нервные пальцы с изящным перстеньком на одном из них все-таки выдавали в этом неприкаянном существе женщину – ежевечерне приходить к манежу. Разве мог кто-либо, посмотрев на ее погрузневшую фигуру, поверить, что когда-то и она легко гарцевала на лошадях, укрощая даже самых строптивых?
Ныне одинокая наблюдательница в дешевых кроссовках не смогла бы даже вскарабкаться на коня, да никто и не ожидал от нее таких подвигов.
Бывшая наездница знала, что никому не нужна. У нее не было достойной работы, а служба с нищенским жалованьем тяготила ее. У нее не было семьи или хотя бы друга, способных понять и поддержать ее. Не так давно ушла от нее в иной мир мама. Все, все ушло. Она осталась совсем одна.
Ветер занес в глаз зрительницы, под черные очки, песчинку с манежа. Она мазнула нежным пальцем уголок глаз – лезет всякая ерунда! «Из-под копыт топот, пыль летит, из-под копыт топот», – утрированно шевеля ртом, пробормотала она скороговорку. Этим нелепым творением ума отшельница попыталась прекратить подспудно звучащую песнь сердца. «Расхлюпилась… понимания ей давай, может, еще и рыцаря на белом коне для утешения? Хотя на что он мне? Я уже разучилась любить, а мужчины так неверны…» Непроизвольным движением она облизнула пересохшие губы, и тотчас ветерок пробежался по ним, раня холодком забытых ласк. «А вдруг нашелся бы чудак и увидел во мне ту, которая так уверенно держалась в седле, что была так стройна и красива? Неужели криво сросшаяся после перелома нога да надорванное ухо – это приговор?» Шрам на сердце отсек воспоминания…
Солнце скрылось за лесом. Пурпурное зарево пожаром осветило гаснущий небосклон. Постепенно багрянец на небе бледнел от наплывающей серо-голубой вуали. На манеже оставалось все меньше лошадей – одну за другой наездники уводили их в конюшню. Ветер стих, перестали стонать сосны, теперь лишь стрекот кузнечиков на поляне между лесом и манежем нарушал тишину.
Женщина потянулась, откинула назад руки и голову – от долгой неподвижности тело затекло. Ветер набросился с новой силой и сбил с головы зрительницы бейсболку, освобожденные пряди волос рассыпались по лицу, скользнули по шее, упали на ухо, скрыв не хуже козырька видимый лишь самой женщине изъян – надорванная когда-то мочка давно заросла новым хрящом. Зрительница встала, опрокинув стульчик, сняла темные очки. Свет застал ее врасплох. Оказалось, что вокруг не было той темноты, которая виделась ей за тонированными стеклами, – в этом северном поселке стояли белые ночи. Заметим, что белые ночи случаются в жизни каждого человека, на какой бы широте он ни жил. Главное – не пропустить их наступления, ведь они так скоротечны. Но только белыми ночами случаются чудеса.
Безлюдье придало женщине смелости: она устремила взгляд в бездонное светлое небо и тихо запела. Вскоре она ощутила чье-то присутствие и замолчала. Беспокойно озираясь, откинула со лба волосы. Никого! Только с манежа до ноздрей доносился запах навоза – прежде она его почему-то не замечала. А в следующий момент перед ней появился неопределенного цвета конь. Он стоял будто вкопанный: понурая морда с нелепо вздернутой челкой, седоватый круп, обвислый хвост. Лошадиный глаз с надеждой смотрел на припозднившуюся зрительницу, пытаясь привлечь ее внимание. И тут же в стылом вечернем воздухе послышалось ржание, в этих дрожащих звуках женщина распознала жалобы коня на одинокую судьбу. Она вздрогнула и решилась – два одиночества шагнули навстречу друг другу. Женщина подошла к коню вплотную, коснулась его запыленной шеи:
– Да, дружок, давно щетка не касалась твоей холки. Ясное дело, ты ведь ничей. Я тебя понимаю – я ведь тоже ничья.
Бывшая конница подняла с земли свою бейсболку и прошлась ею по морде лошади, смахивая пыль, затем протерла плоские бока.
– Вот те раз! Да ты вовсе не серый, а гнедой! Помнится, на таком же шоколадном красавчике выходила я на последний старт. Я не дошла тогда до финиша, полетела на землю, получила травму. Это был конец всему.
Женщина заломила пальцы, нащупала на среднем перстенек с рубиновой вставкой: ее утешительный приз за тот забег – алая капля застывшей крови.
Услышав обращенные к нему слова, конь запрял ушами, уши его дернулись, жалобное ржание снова раскололо вечернюю тишь. На этот раз женщина услышала просьбу не оставлять его одного, не уходить.
Наездница, выброшенная жизнью из седла, с сомнением окинула взглядом плоскую фигуру: «Нет, я еще не выжила из ума, чтобы возиться с этой доходягой». Но вопреки разуму и доводам рассудка она припала губами к шершавым ноздрям. И вдруг, и вдруг… Она почувствовала струи ответного тепла, бегущие от лошади к ее телу. Горячий ток крови согрел ее застывшие ноги, в груди заиграли колющие искорки странного чувства, а следом послышался едва уловимый раскат колокольного звона. Может, именно так и зарождается последняя любовь? Женщина царапала нежную кожу пальцев о наждачную морду лошади, а губы животного ранила своим перстеньком, резала его по живому – так любовники в пылу страсти, бывает, ненароком причиняют боль друг другу. И все звучали удары колокола или это колотилось ее собственное сердце?
Вдруг женщина спохватилась, на мгновение оторвалась от коня. Сумасшедшая и счастливая, она подозрительно взглянула на ожившее от ее ласк животное и неуверенно спросила:
– Это ты, волшебный сивка-бурка, пробудил во мне жизнь? Ты вернул мне былой задор и обратил к безумствам?
Неожиданная подруга коня чувствовала себя как на первом свидании. Это было невероятно! Рядом с этой нарисованной на фанере лошадью она просиживала вечерами, полагая, что перед ней неодушевленное существо, – так порой мы проходим мимо людей, безгласно и безнадежно дарящих нам свою любовь.
Конь тряхнул головой и попытался лизнуть лицо новой хозяйке. Затем взметнул морду вверх и снова заржал – радостно и безоглядно. Это ржание потонуло в симфонии проснувшегося мира. Слушая ее, женщина забыла, кто она и зачем живет на этом свете, и уже не думала о своих ненужности и одиночестве. Ей открылось незримое присутствие Его – того, кто вел ее по жизни. И Он призывал принимать каждый миг как последний. Только острота прощания наполняет мир подлинной жизнью и дарит нам абсолютную любовь. И нет в таком мире старых или недужных – все молоды, прекрасны и любимы.
Припозднившаяся посетительница манежа, переполненная счастьем и любовью, вновь широко распростерла руки, обхватила изображение скакуна, ткнулась лбом в его горячую морду. Фанерный щит покачнулся под натиском ее безудержных эмоций. Нарисованный конь нервно вздрогнул раз-другой и вырвался из постылой плоскости. Наездница и конь соединились в едином порыве и взмыли вверх, в дымчатое небо над соснами. И пока не закончилась белая ночь, полет этот длился и длился.
А под утро сторож манежа обходил свои владения и был несказанно удивлен, заметив, что с фанерного щита исчезла центральная фигура. Осталось лишь неровное отверстие, повторяющее контуры лошади.
– Надо было этого красавчика запирать на ночь в конюшню, – пробормотал сторож. – Лошади, они такие… непредсказуемые!