Пальцы — горячие нежные пальцы касаются моей спины, пробегают по плечам, оглаживают руки.
Пальцы ныряют под ткань топика, обхватывают грудь, и Люций одним движением, стаскивает его с меня, как водится, не слишком заботясь о моем удобстве. И в ответ получает очень злую меня, вывернувшуюся из-под его рук, чтобы изо всех сил прикусить кожу на его плече. Он только смеется — что ему этот укус. Я сама чувствую себя виноватой — след зубов на белой коже кажется кощунством. Зато я наконец обнаженная перед ним. Под ним.
И раз уж он почему-то сегодня не ледяной, хочется уже вспомнить, как это — трахаться с горячим членом. Но Люций вдруг отстраняется и смотрит на меня.
— Откройся.
— Что?! — я моментально сдвигаю ноги. Или о чем он.
— Да не там… — закатывает он глаза, кладет руки на мои колени и с силой их разводит. — Хотя там тоже раскройся, согласен, давно не рассматривал тебя.
— Никогда.
— Это ты так думаешь, — ехидно ухмыляется он. Как я ни пытаюсь, я не могу вспомнить, когда бы это могло быть. Воистину неловкий момент. Но и сейчас будет лишним.
Не очень получается бороться с очень сильным вампиром, который непременно хочет развинуть мне ноги.
— Это некрасиво… — меня тянет прикрыть еще и грудь, хотя бы в компенсацию, слишком уж он нагло смотрит… внутрь.
— Давай, блять, я сам решу, что красиво, а что нет? У меня опыта побольше, — фыркает он.
Пальцы отпускают колени и скользят сверху вниз, следуя — исследуя — складочкам.
— Шире.
— Зачем?.. — выдыхаю я.
— Чтобы ты приняла меня.
Он откидывает голову и любуется тем, что я могу только чувствовать — как подушечки пальцев очерчивают вход, как два пальца проникают внутрь на фалангу. Я знаю, как далеко он может зайти со своими очень, очень длинными пальцами. Далеко — во всех смыслах.
Но он не делает этого.
Люций склоняется надо мной, ниже и дальше, почти касается губами моих губ — горячими. Это дико и непривычно, и я почему-то чувствую, что он какой-то иной. Как будто я наконец верю в то, что он…
— Откройся. Как раньше. Чтобы чувствовать то, что я чувствую.
— Раньше была метка… — мне нужно всего лишь приподнять голову, чтобы поцеловать его, но он чувствует это движение и удерживает меня за волосы, так что я не добираюсь ровно один последний миллиметр.
— Сделай это без метки. Сама.
— Как?
— Как и все остальное. Просто сделай.
Я выгибаюсь, чтобы хотя бы грудью почувствовать его кожу, но он снова виртуозно отклоняется.
— Не умею! — Я касаюсь его сама, и Люций с раздраженным выдохом ловит мои руки и стискивает запястья одной своей рукой. Другой он все еще держит волосы и ничто не мешает мне закинуть ноги ему на поясницу и подтянуться ближе, чтобы вновь обжечься о горячую кожу.
— Хорошо, попробуем иначе.
Люций стремительно поднимается, стаскивает наконец с себя штаны и не успеваю я свести обратно ноги, вновь нависает надо мной, но на этот раз я чувствую как об меня трется горячий ствол, добирается до входа и… замирает. Я подаюсь бедрами вверх, но Люций отклоняется ровно на то же расстояние. Он смотрит мне прямо в глаза и в точности повторяет все мои действия — только наоборот.
— Заставь меня, — говорит Люций. — Сделай так, чтобы я чувствовал то же, что ты. Заставь.
— Я хочу тебя! — говорю прямо в его наглые глаза.
Внутри холодным звоном отзывается ночь на другом конце земного шара, отчаянный крик в небо, тоска, желание вновь с ним встретится, хотя он и так ближе некуда.
И это отчаяние сейчас возвращается отчаянной обидой — зачем он так?
Он же хочет меня!
— Заставь! — приказывает Люций.
Я так отчаянно хочу подчиниться, но как?
— Зачем? — может быть, я пойму так?
— Чтобы мы узнали, где твои пределы.
— Какие, в пизду, пределы! — возмущаюсь я, повисая на его плечах, обнимая ногами, но это все равно не помогает. Он позволяет мне все, кроме этого последнего движения.
— Ты стала сильнее. Ты хочешь противостоять мне.
Так это наказание за дерзость?
Люций смотрит на меня и кривит губы. Еще немного — и я потеряю те крохи уважения, что получила недавно.
— Так укуси меня! — не выдерживаю я.
— Это не то! — рычит он. — Блять, просто сделай это! Проверь, можешь ли выдержать меня настоящего? Полностью?
— Так раньше было не полностью?
Он смотрит на меня как на идиотку.
— Ты была человеком. Я вампиром. Разумеется, блять! Ты бы сдохла!
2.8 Извращенная тьма или тьма извращений
Я закрываю глаза.
Пальцы.
На этот раз мои — пробегают по его плечам. Спускаются по твердой груди. Впиваются в его тощий вампирский зад — мне приятно вонзить совсем не вампирские когти, и представить, будто бы их. Но Люций не двигается ни на миллиметр. Мне и не надо.
Потому что я уже чувствую это — разбегающиеся по коже мурашки, темные молнии.
Отвожу его волосы от лица, смотрю в черные глаза. Смогу ли я когда-нибудь понять, есть ли там вообще зрачок — или есть ли там вообще радужка? Или там сплошная дыра в те времена без солнечного света, когда он был единственным в мире существом? Или там была — и моя тьма?
Моя тьма поднимается к поверхности кожи, я прижимаюсь к Люцию и чувствую, что мы сплавляемся, что сливаемся — физически.
— Блять! — потрясенно говорит Люций, глядя на то, как его тело чуть-чуть, совсем немного, всего лишь на толщину кожи — погружается в мое.
Мне приятно, что я сумела его удивить.
А если так?
Я кладу кончики пальцев на его скулы, провожу вверх, к уголкам глаз — и они начинают сиять тьмой. Теперь я вижу разницу, и эту тонкую странную границу между очень-очень узким зрачком и радужкой, похожей на черноту космоса — тоже вижу. А еще…
— У тебя черные глаза… — тихо говорит Люций, проводя кончиками пальцев точно так же как это делала я.
Ловлю его взгляд.
И все переворачивается.
Я понятия не имею, что это за тьма, которую запихали в меня, но они с Люцием существа явно одной породы. Они встречаются где-то на границе между нашими телами, в том сантиметре нейтральной полосы, которая осталась между его зрачком и моим, сплетаются и меняются местами. Меня подбрасывает от знакомого ощущения бесконечной ярости и раздражения, которое приносит в меня Люций собой — привет, милый, я скучала!
Он и внутри, и снаружи, и я в себе и одновременно в нем.
Черт знает, что это — но я улучаю момент, чтобы таки заставить его войти в меня.
И — ооооооо, боги! — я едва могу выдохнуть это.
— О, тьма! — выдыхают вместо меня мои-не мои губы Люция.
Это не просто — я чувствую как он входит в меня, и чувствую как вхожу я, как было раньше — это хуже. Мы сливаемся. Совсем. А потом снова размыкаем объятья, он выходит — и три полновесные секунды мы смотрим друг другу в глаза, уже не разбирая, кто из чьих глаз это делает. И он снова толкается внутрь, чтобы вся кожа, все слизистые, все пальцы, все взгляды, все клетки слились воедино.
— Господи… — движение назад вновь возвращает меня в собственное тело. Две фрикции — и это, сука, трансцендентная молитва, а не секс! Я боюсь двинуться еще раз — но кто меня спрашивает?
Ииииии…
…
…
…
— Нет! — я отзываю свою тьму, потому что четвертый раз я это не выдержу.
— Так будет всегда, когда мы найдем последнюю часть, — говорит Люций, прикусывая клыками мое плечо, и я чувствую под языком привкус соленой тьмы.
— Мы будем вечно биться в невыносимом оргазме? — я двигаю бедрами, и его член входит в меня уже без спецэффектов… если не считать того, что я отчетливо ощущаю как упруго и влажно там внутри, как хочется входить бесконечно, но приходится остановиться и двинуться назад, чтобы почувствовать эту горячую обволакивающую влагу еще раз.
— Разве найти себя — не высшее наслаждение?
— Почему я… Ай! — он входит внутрь резко, больно, с размаху, но я не могу даже возмутиться — так сладко вздрагивает подо мной плоть, так тесно сжимается от такого напора. — Почему я чувствую тебя?
— Ты открыта.
— Это вот так? — я выгибаю под ним спину, подаюсь бедрами и ощущаю дрожь в позвоночнике, ощущаю, как упираюсь в чувствительное — шершавое — странное — сильнее — тесно — наполненное — местечко и хочется двигаться быстрее и сильнее, почему он медлит, но его руки подхватывают бедра и он начинает вдалбливаться так резко и яростно, что я теряюсь, кто из нас что чувствует. Чьи ощущения резче — вот эта острая нота — чья? Вот это тянущее внизу живота наслаждение? Вот это сжимающее чувство — и освобождение, взрыв, всплеск, разливающийся по всей коже?
И мне бы подождать, потерпеть, передохнуть хоть десять секунд, но я чувствую чьи-то еще пальцы на себе — грубее, острее и — не чувствую отклика от них.
— Что…
— Ну что, братец, выебем твою половину?
Я вздрагиваю, но Люций — нет. Он будто ожидал, что это случится.
Он переворачивается одним быстрым движением, оказываясь подо мной. А меня оставляет…
Я не успеваю охренеть в достаточной степени, потому что раньше, чем по моей беззащитной спине пробегают гибкие чужие пальцы, мы с Люцием вновь сталкиваемся взглядами. И от того, что я вижу в его ночной черноте, по моим венам как яд расползается жар. Не пытаюсь перевести это все в слова, лишь открываюсь еще больше — и когда острый язык Демона оставляет жалящие метки вдоль позвоночника от основания шеи до поясницы, а потом — через вдох — дальше, ниже, глубже, я обрываю натянутую нить наших взглядов и прикрываю веки.
Так я чувствую эти касания, эти поцелуи, отраженными в Люции и вновь вернувшимися ко мне. Но это не просто копия или отражение — они приходят наполненными темной жадной тягой, тоской и сбывшимся ожиданием, таким нагретым и настоянным на терпких специях времени, что яд в крови вспыхивает и я раздвигаю бедра раньше, чем на удивление деликатные пальцы Демона намекают на это.
Приподнимаюсь, позволяя Люцию выскользнуть из меня и выгибаю спину, открываясь второму вампиру настолько бесстыдно, что задумайся я на секунду — все бы кончилось. Но полыхающий огонь в крови не дает разуму прервать это безумие. Он просто выжигает все на своем пути.