Тогда вопрос меняется с «Почему так много женщин не принимают этот мир?» на «Почему именно женщины — части тех существ, что когда-то разбились на осколки?»
Темноволосая очень прямая грузинка с выдающимся носом. У нее черные, почти как у моих вампиров глаза, но в них нет той огненной ночи, что есть у них.
Их свет тоже припорошен лекарствами.
Я даже не сразу заметила, что она совсем молодая, нет и тридцати.
Несмотря на осанку и острый взгляд, он кажется старухой.
Очень полная, с широкими бедрами, но узкой талией, кудрявая, заводная. Постоянно смеется, что в этом месте выглядит странно. На ней ярко-красный халат с большими желтыми цветами, разлетающийся юбкой-солнцем. Непонятно, почему она здесь. Словно кто-то перепутал и на самом деле она не пациентка, а здоровая родственница. Но даже мне видно, что это оболочка, которая вот-вот треснет. А внутри скорчилась от ужаса совсем другая душа.
Старуха с высокой прической из белоснежных седых волос. В черной шали. Почти глухая. Идет по коридору с тростью, гордая как графиня. Увы, не слышит, как жалко шаркают ее ноги и не понимает, как мучительно смотреть на эти признаки дряхлости тем, кто может представить ее совсем другой.
Я снова задумалась о том, что век людей недолог в принципе, а век вампиров может сократиться благодаря сородичам. Что случается с другими твоими частями, если ты умираешь? Куда девается душа, которая и есть тот осколок всемогущего создания?
Люций когда-то не смог ответить мне на этот вопрос.
— Да, — отвечает он сейчас. — Может так случиться, что тело умрет, так и не соединившись с другими. Я не знаю, куда уходят души. Я не знаю, где была ты до того, как родилась собой. Понятия не имею, что будет, если ты умрешь. Скорее всего — мне придется снова тебя искать.
— Не только меня… — тихо сказала я.
Не стоит забывать, что сейчас нас трое: я, Люций и тьма. Но это явно не все осколки… нас.
Мне так плохо, что уже практически все равно. Я тупо и жестоко шучу над Демоном:
— А если твоя половинка будет вот такой старушкой с недержанием и глухотой, ты с ней тоже будешь зажигательно трахаться, извращенец?
Демон смотрит на меня и на его лице меняется сотня выражений в секунду. Я не успела остановить время, чтобы увидеть их все, но зато надолго запомнила последнее — ухмылку, за которой тысячи лет жизни, любви, страсти и одиночества.
— Конечно. Разве для тебя имеет значение, как выглядит тот, кто является частью тебя?
Для меня?
Я посмотрела на Люция.
Для меня, той, что восхищалась его кожей, белоснежными волосами, тонкими чертами лица и чернотой глаз? Мечтавшей всю жизнь о таком мужчине и получившей даже больше, чем мечтала?
Это… неожиданный вопрос.
Он застал меня врасплох, и я совершенно ничего не могу ответить. Меня всю жизнь учили, что смотреть надо на характер и в душу, и я почувствовала свободу, когда смогла любить красавчика Люция за его гибкое тело, белоснежные волосы и тонкие черты лица без внутренних терзаний. Просто за то, что он — это я.
Но что было бы, если бы он был уродливым созданием с огромными ушами как у мастера Йоды, глубоко посаженными глазами, гротескными когтями и носопырками — как вампиры из старых фильмов?
Не было бы этого дрожащего нерва между нами, сексуального безумия, выжженного сердца и мечты о несбыточном. Он бы многое потерял.
Но, возможно, только возможно — мы бы нашли друг друга быстрее.
— Ни хера.
Он опять читает мои мысли. Теперь-то почему?
— Не делай такое лицо, у тебя на нем все и так написано. Просто представь, что ты-то выглядишь как среднестатистическая женщина. Мне не с чего было течь и писаться.
— Ну ты и мудак… — восхитилась я.
— И хамло. Как и ты, любовь моя…
Невыносимый Люций резко дернул меня к себе, прижимаясь пахом, чтобы я почувствовала нашу близость во всей красе и жестко и властно поцеловал меня, оставив две крошечные ранки на внутренней стороне губы.
Мне повезло. У меня был чудовищный жестокий мудак. А вдруг у этих женщин его никогда не будет? Или их жестоким мудаком был какой-нибудь Маэстро и теперь без шансов?
Люций посмотрел на мое отсутствующее лицо, вздохнул и оттолкнул меня к стене:
— Только ради тебя!
Он снял с себя черный кожаный пиджак, который по какой-то прихоти выбрал с утра. Как обычно, Люций не любил цветную одежду. Только черное и белое. Поэтому следующей была белая рубашка с широкими рукавами. Он медленно, глядя мне в глаза и, разумеется, красуясь, расстегнул ее до середины груди и мне моментально захотелось потрогать его кожу, твердую и холодную.
— Нет, — он вытянул руку.
Ну нет, так нет. Что я, не понимаю — Люций выебывается, лучше не мешать, себе дороже будет.
Черные кожаные штаны были признаны годными для представления. А вот резинку с хвоста пришлось стянуть и он тряхнул головой, милостиво позволяя своим шелковым волосам разлететься по плечам.
Я с трудом подавила вспыхнувшее желание пропустить их сквозь пальцы и почувствовать невероятную гладкость и текучесть.
Черные глаза Люция сверкали яростью и пламенной чернотой, ослепительные острые клыки выступали из-за тонких губ, и вообще в целом он отлично справился с образом грозного и сексуального вампира.
— Идем! — прошипел он.
Я предусмотрительно не стала спрашивать, куда. Я помнила первый ответ.
Но зрелище того стоило.
Люций быстро убедился, что не все пациентки клиники были так же упороты таблетками, как наша первая рыженькая, поэтому план изменился. Я входила в палату как все нормальные люди, через дверь, а уже потом являлся Люций — торжественно. Распахивалось в полную силу окно, иногда стекло со звоном вылетало из рамы и рассыпалось на мелкие осколки. И в облаке снежинок и стеклянной пыли на подоконнике появлялся безумный вампир с пылающим взглядом, выпущенными клыками и развевающимися волосами. Он протягивал руку и говорил:
— Идем!
Я как-то сразу вспомнила аналогичную сцену в своей биографии. Так значит, отработанный прием, а?
Что характерно, ни одна, вот ни единая не спросила как я: «Куда?»
Все сразу протягивали ладонь и шагали к нему в объятья.
Как-то я недостаточно на момент нашей встречи изголодалась по чудесам, что ли? Неблагодарная сучка. А ведь могла закончить в такой вот палате под галоперидолом и никогда не узнать, что у мира есть другая, темная сторона.
Люций кусал их прямо на холодном ветру, развевающем его волосы и занавески в проеме окна. Полагаю, им было все равно. Лекарства вытекали из них вместе с частью жизни, а потом он вскрывал собственное запястье, давал несколько капель вампирской крови и долго, тщательно целовал, так что мне неизменно хотелось придушить обоих.
Но метку иначе не поставить. И не углубить.
Он вернется к ним через неделю. И еще через одну. А через три они смогут выбрать — умереть или стать вампиршами. Я нисколько не сомневалась в их выборе. В каком-то смысле вариант «умереть» они уже попробовали.
— Кстати, про умереть, — сказала я. — Люц, а хочешь я тебе покажу одно волшебное место?
Особое место на территории этой клиники. Корпус, где держали неудавшихся самоубийц. Тех, кто попробовал вариант «умереть» и не справился с ним.
Там было еще страшнее. Несмотря на светло-желтые стены, картины, занавески и рояль в общей гостиной. Несмотря на похожесть на институт благородных девиц, а не клинику неврозов.
Паркет, ковры в палатах, много цветов.
И совершенно отчетливый запах смерти. Не той, что в больницах — старости и ужаса. Не той, что несли мы с Люцием — крови и тьмы. А совершенно иной, пустой, отправляющей даже не в ад, а на пустые поля царства Аида. Там, где на пепельных равнинах цветут бледные асфодели и забывшие о земной жизни души скитаются, не в силах ничего вспомнить.
— Вот где надо набирать новую армию вампиров, — пробормотала я, оглядываясь. Им уже было не помочь, им уже было не выжить, и показать, как прекрасен мир, нам не светило. Зато можно было показать, как весела смерть.
Мы с Люцием и Демоном это умеем.
— Армию, говоришь… — протянул Люций, сощурившись.
Он подошел к девушке в длинной белой ночной рубашке. Наверное, забыла переодеться. Как неделю назад забыла, так до сих пор и не вспомнила. Она только издалека казалась романтичной фигурой, бледной и унылой. Вблизи от нее воняло нездоровым немытым телом и экзистенциальной бессмысленностью. Если бы я по запаху могла находить свою стаю, я бы взяла ее без собеседования. Душ — это излишество, когда единственная твоя мечта — перестать быть.
Да черт с ним, с душем, можно напрячься. Но то, что никогда-никогда-никогда тебе не шагнуть за пределы мира, что максимум, чего можно добиться — славы и денег настолько неприличных, что ты забудешь, как это — чего-то хотеть, — вот это выстуживающее душу ощущение, оно именно то, по которому я узнаю своих.
Нытиков. Не смирившихся. Не повзрослевших. Не желающих понять, что мир никогда не станет сказкой.
Демон появился позади меня неслышно и сразу подошел к нам с девушкой. Она не оглянулась на него. Наверное, слабый огонек надежды, что здесь мы сразу найдем искомое, все-таки мелькнул где-то глубоко в душе. Но нет так нет.
Тем не менее, он подошел к девушке, вообще не отреагировав ни на запах, ни на внешний вид. Наклонился, всматриваясь в ее глаза — она встретила его на удивление чистым взглядом. И сказал:
— Годится.
А ее спросил:
— Что ты готова сделать ради того, чтобы твои мечты стали явью?
— А какие у нее мечты? — влезла я. — Потому что мы все — не можем. Только про вампиров, бессмертие, могущество, свободу… Вот эльфа, например, не можем. И Нарнию не можем. Можем Капитолий или Галаад.
— Любовь.
Люций как всегда нарисовался неслышно и вышел из-за моей спины со своей репликой.
— Кроме бессмертия есть еще две вечные темы, которые не купишь за деньги. Вдохновение и любовь. Кстати, вопрос денег мы тоже решаем. Но и любовь нам под силу, в отличие от.