пустя на пороге комнаты появляется мама.
– День прогулов был вчера, – говорит она.
– Кажется, я заболел, – отвечаю я.
– И чем же?
Я смотрю на нее, думая, сказать ли правду, взвешивая все за и против. Но тут на улице раздается автомобильный гудок. Только одна машина и один человек способны издать этот звук. Клаксон гудит, гудит и гудит. Наконец я встаю, прохожу мимо мамы и выбегаю на улицу. Перед моим домом припаркована здоровенная белая машина Холлис. Окна разрисованы в честь Дня школьного единства. Гудок смолкает. Она опускает стекло.
– Что ты делаешь, Холлис?
– Забираю тебя. Поехали. Уже почти обед.
– Я не собираюсь сегодня в школу, – говорю я. Она снова нажимает на клаксон. – Черт возьми, да что с тобой?
– Вообще-то это твой по-настоящему последний день в школе, – заявляет она, – хоть я и понимаю, отчего ты такой грустный.
– Я не…
– Но знаешь что? Мы с моим первым парнем, с которым встречались долгое время, недавно расстались, и у меня тоже есть настроение погрустить. Однако я этого не делаю, потому что сейчас время бесценно и его осталось совсем немного. – У нее две зеленые полоски под глазами, как у футболиста, и, похоже, она готова идти напролом.
– Холлис, послушай…
– Сегодня раздают ежегодники, и после всего случившегося я заслуживаю, чтобы ты подписал мой.
– Холлис…
– Я отказалась от своих мечтаний – которые, кстати, вынашивались годами – о том, чтобы взяться за руки для прыжка с пристани и потанцевать на выпускном балу, но я не собираюсь отказываться от этого. Так что возьми себя в руки и садись в машину.
– Мне нужно одеться.
– У меня в багажнике есть твоя одежда, которую я как раз хотела вернуть.
Она открывает его. В коричневом бумажном пакете аккуратной стопкой лежат мои любимые шорты, в которых она обычно спала, и моя спортивная футболка с логотипом старшей школы Ту-Докс.
В машине мы не разговариваем, но она включает музыку и опускает стекла. Воздух приятно наполняет легкие. Я вдруг понимаю, что, не считая прогулки с Куинном, после вечеринки у нас дома я почти не выходил на улицу при дневном свете.
Мы приезжаем в школу сразу после начала обеда, и я прогоняю ощущение дежавю, когда иду с парковки вместе с Холлис, переодевшись в ее багажнике.
Я останавливаюсь, когда вижу вдалеке столик – самый лучший, под деревьями, – за которым все наши друзья раскрашивают друг друга зеленой краской и при этом умудряются фотографироваться.
– Ее там нет, – говорит Холлис. – Я не знаю, где она обедает. Она не отвечает на мои сообщения.
– Не принимай это на свой счет, – отвечаю я.
Когда мы подходим ближе, друзья приветствуют меня так тепло, словно я вернулся домой после долгого отсутствия. Я пропустил всего один день, как настоящий кусок дерьма. Потом я пытаюсь вспомнить хотя бы один день до этого, когда не виделся хотя бы с одним из этих людей, и не могу. Куинн сует мне бороду с дурацкой лентой, и, хотя меня раздражает его назойливость, это означает, что у нас все снова хорошо. Когда Куинн пришел в воскресенье, я первым попросил прощения – ведь это он хотел поговорить со мной, а решиться на это в некотором смысле даже сложнее. Я мог бы и не извиняться, но мы обсудили все, что могли, а потом молча прошли еще несколько кварталов. Больше всего мне запомнился момент, когда он сказал, что это не моя вина, но иногда действительно трудно быть моим другом, а потом спросил, все ли у меня в порядке.
Руби протягивает мне мой ежегодник, и я кладу его в стопку для подписей. Трудно не проникнуться этим настроением. Думаю, в этом и есть смысл сегодняшнего дня. Я просматриваю чьи-то фотографии и поражаюсь, как много там моих снимков с друзьями. Я уверен, что каждый из нас запечатлен хотя бы на одной фотографии. Оказывается, наш класс не такой уж большой, но на многих снимках красуется только наша компания. Я думаю, люди, должно быть, ненавидят нас. Мы те самые сволочи, которые объединились в группу избранных. Я подписываю ежегодник Бекки какими-то общими фразами, а когда возвращаю его ей, она обнимает меня. В эти последние дни она начинает плакать каждый раз, когда кто-нибудь упоминает окончание школы.
– Вы, ребята, для меня больше, чем просто семья, – говорит она, рыдая мне в плечо. Я крепко обнимаю ее, потому что она права.
Мне хочется остановить время, повернуть его вспять и все сделать по-другому. Или, может быть, если бы мне дали шанс, я бы просто повторил все точно так же, потому что мы такие, какие есть. Но тогда, по крайней мере, я бы уже понимал всю важность происходящего. А может, я бы просто поставил время на паузу, чтобы решить, как насладиться этим днем, ведь я буду скучать по нему. А как же иначе? Невозможно привыкнуть к чему-то и потом не скучать по этому.
Я поворачиваюсь к Холлис:
– Спасибо.
– Не за что, – отвечает она.
Мы обмениваемся ежегодниками. В левом нижнем углу последней страницы я нахожу немного свободного места и пишу: «Для меня старшая школа – это ты». Немного подумав, добавляю: «И мне очень нравилось в старшей школе. Кэп». Когда урок заканчивается, я думаю, что на этом все. Но это большая ошибка. Завернув за первый же угол, я вижу Мину в старых очках, которые она носила в средней школе. Она прижимает к груди свой ежегодник и смотрит под ноги. Я останавливаюсь и, как идиот, жду, когда она поднимет на меня взгляд. Но она этого не делает. Только когда в меня врезается несколько человек, я заставляю себя сдвинуться с места.
Может быть, она меня не заметила, думаю я. Как не заметила и прошлой ночью. Может быть, мне показалось, что она смотрела на меня. Если я не мог видеть ее лица, как она могла видеть мое? Может быть, ее там даже не было. Может быть, это был сон. Может быть, я схожу с ума.
А потом плотина лопается, и вся надежда, которую я пытался усыпить, загорается у меня в животе. Карусель тошнотворного дерьма, которое я прокручивал и прокручивал в голове, снова оживает. Добираясь до класса, я еще раз вспоминаю все, что она говорила в своей спальне. Убедившись, что помню все ее слова наизусть, в сотый раз молюсь, чтобы они обрели еще больше смысла. Она говорила, что мы с ней не в равных условиях. Потому что я заботился о ней. Но она мне нужна. Она мне тоже нужна. Она мне нужна даже больше, чем я ей. Я уверен в этом. Невозможно, чтобы кто-то хотел увидеть лицо другого человека больше, чем я хочу увидеть ее прямо сейчас. Если это так, то, клянусь богом, я надеюсь, что никогда не испытаю подобных мучений.
Я сижу в классе как зомби. Хорошо, что ничего особо не происходит. Народ продолжает подписывать друг другу ежегодники. Я достаю свой, чтобы чем-нибудь заняться, и он раскрывается прямо посередине. С левой стороны – фотографии всех, кто был в мае на Дне университетских футболок. Вот мы сидим за обеденным столом, в разноцветных футболках университетов Среднего Запада, а Холлис в фиолетовой толстовке Нью-Йоркского университета. Серебристыми буквами в верхней части страницы написано: «Заведи новых друзей». А справа, в нижней части, уже золотыми: «Но не забывай старых». Каждая из фотографий сделана в моменте, и каждую отредактировали так, чтобы она казалась старее, чем есть на самом деле. Я вспоминаю, сколько раз закатывал глаза, когда Руби тыкала мне в лицо камерой, и решаю поблагодарить ее, когда представится возможность. Затем я замечаю внизу страницы нас, крупно и по центру, но почти полностью закрытых надписью «Но не забывай старых». Мы с Миной сидим в библиотеке. Она смотрит в свою книгу, но смеется, а я, откинувшись на стуле, что-то говорю ей, отчаянно жестикулируя.
Народ начинает двигаться на следующий урок, и я заставляю себя встать. Я даю пять одноклассникам и веду себя как обычно, но больше никому не позволю подписать мой ежегодник. Я боюсь выпускать его из рук.
Перед последним уроком я снова замечаю ее краем глаза в другом конце главного коридора. Она стоит, прислонившись к одной из больших зеленых колонн. На ней синяя рубашка ее отца и шорты. Меня так воротит оттого, что мы не общаемся, что на полпути я сворачиваю направо и выхожу через парадные двери. Я обхожу школу снаружи, направляясь к черному ходу, пусть оттуда гораздо дольше добираться до нужного класса.
Я еще никогда не чувствовал себя таким жалким, как сейчас, когда продираюсь сквозь живую изгородь и держусь поближе к зданию, чтобы никто не выглянул в окно и не увидел меня. Я уже подумываю сдаться и пойти домой, когда вижу вдалеке открытую дверь. Я планировал просто постучать в нее и помолиться.
В проеме стоит Куинн.
– Душераздирающее зрелище, – говорит он и отходит в сторону, пропуская меня.
Мы идем на последний урок, в коридорах непривычно тихо и пусто. В итоге я не выдерживаю.
– Ты не собираешься сказать мне, чтобы я был мужиком? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает он. – Ты золотой мальчик. Ты в любом случае будешь делать только то, что захочешь.
Придя домой, я бросаю рюкзак на пол, но, спохватившись, поднимаю и кладу на скамейку, как делал каждый божий день до этого. Как будто все нормально. Как будто это никогда не изменится. Я захожу на кухню и вижу смокинг, который мама взяла напрокат, висящий на задней стенке шкафа. Рядом с ним новая белая рубашка для выпускного. Когда мама возвращается с работы, я все еще сижу там и смотрю на них.
– Если ты и это собираешься пропустить, – говорит она, – то тебе придется объяснить мне почему.
– Ты купила новую белую рубашку, – говорю я.
– Ну другая была в крови. Плохая примета для выпускного. Как-то в духе «Кэрри». Ой, извини, ты, наверное, не в курсе…
– Странная девчонка, обладающая магическими способностями. Да, Мина как-то упоминала об этом.
Она садится рядом со мной, и мы рассматриваем смокинг вместе.
На кухню входит Олли.
– Все в моем классе думают, что ты будешь королем бала, – говорит он, доставая молоко из холодильника.
Я вздыхаю.
– Ох, должно быть, это очень тяжело – быть тобой. – Мама гладит меня по голове.