– Мы все под каблуком у Холлис.
– Можешь не продолжать. И раз уж мы заговорили о Холлис. Я должен попросить тебя кое о чем.
– Да?
– Об одном одолжении.
– Ладно.
– Знаю, ты говорила, что не собираешься сегодня на вечеринку к Холлис…
– Кэплан, она же не приглашала меня на самом деле.
– Нет, она тебя пригласила. И недавно снова говорила со мной об этом.
– То есть?
– Ну она, типа, очень надеется, что ты придешь. Так она сказала. А я ответил, что ты, вероятно, решила, что ее приглашение – просто шутка…
– Именно, потому что она…
– А потом она спросила, не думаешь ли ты, что она такая стерва, что…
– Ну и ну! – Я обхватываю голову руками.
– И потом спросила меня, не думаю ли я, что она стерва…
– Но ведь она та еще стерва!
– И в итоге, – на одном дыхании заканчивает Кэплан, – я сказал, что я, пожалуй, ошибся и что ты наверняка очень тронута ее приглашением и с радостью придешь.
– Ну ты даешь!
– Да. И она была очень довольна.
– Погоди, она что, собирается вылить на меня свиную кровь?
– Это отсылка на что-то? Не совсем понимаю.
– Это из «Кэрри» [20].
– Что еще за Кэрри?
– Не важно.
– Никаких…
– Кэп. Чего ты от меня хочешь?
– По-моему, она, типа, хочет, чтобы ты пришла. Она пытается быть милой. Ладно тебе, не надо вот так выгибать брови! И я… да, я тоже думаю, что будет здорово, если ты придешь.
– Кэплан, почему…
– Потому что вечеринки – это весело. Все любят повеселиться. Понять не могу, почему ты их так избегаешь.
– Тебе бы следовало посмотреть «Кэрри».
– Это из-за твоих проблем с запахами? Из-за алкоголя?
– Нет, – начиная раздражаться, отвечаю я. – Я уже это переросла. И ты сам видел, как я пью. Вчера вот, например, мы пили шампанское.
– Так приходи! – И Кэплан умоляюще смотрит на меня, на щеках проступают ямочки, он снова укладывается на стол и виснет на моих руках, которые я скрестила на груди. – Пожалуйста?
Внезапно он садится прямо и убирает руки.
– Куинн тоже будет очень рад.
– А Куинну-то что за дело?
– Он сказал мне, что ты, типа, ему нравишься.
Я в шоке пялюсь на Кэплана.
Он смотрит на меня и пожимает плечами.
– Нравлюсь ему?
– Типа нравишься.
– Тебе что, пять лет?
– Ладно тебе, я тут ни при чем.
– Так. Это все такой идиотизм, что я даже не буду утруждаться и отвечать.
– Люди хотят проводить с тобой время.
– Ты хочешь проводить со мной время.
– Да, хочу. Так ты придешь?
– Я подумаю об этом.
– Отлично! Спасибо.
Я собираюсь отметить страницу, на которой остановилась, но на ней уже сложен уголок, потому что я до сих пор не прочитала ни одного предложения.
– Куинн и правда говорил что-то обо мне?
– О-о-о! – Кэплан встает со стула и запихивает карточки в рюкзак. – Теперь ей стало любопытно. Придется тебе прийти сегодня на вечеринку, тогда все и узнаешь.
– Нельзя вот так взять и вывалить дерьмо, а потом прятать голову в песок. Черт-те что!
– Это у тебя на голове черт-те что! – Кэплан ерошит мне волосы.
– Какой ты сегодня странный. Дал пять охраннику утром.
– Просто у меня хорошее настроение, – отвечает Кэплан, выходя из библиотеки вслед за мной. – Что я могу поделать? Утро пахло летом. И сегодня мы идем на вечеринку!
Вечером этого же дня, когда я уже собираюсь выходить из дома, меня останавливает мама, что очень необычно.
– Ты куда-то собралась?
– Потусуюсь с Кэпланом.
– Это свидание?
– Мам! С чего ты вообще это взяла?
Она стоит на верхней ступеньке лестницы и смотрит на меня сверху вниз.
– Просто ты такая красивая, вот мне и стало интересно, почему ты так нарядилась.
– Я не наряжалась.
– Как скажешь, Мина. – Мама вздыхает и прикладывает пальцы к левой брови. Она поворачивается, чтобы вернуться в спальню.
– Я иду на вечеринку.
– О?
– Да, с друзьями Кэплана. У его девушки сегодня день рождения.
Она как-то странно улыбается.
Я сердито смотрю на нее.
– Я рада, что они пригласили тебя, – говорит мама, спускаясь по лестнице. – В выпускном классе так бывает: всем становится все равно, кто популярен, кто в тусовке, а кто нет.
– Ну спасибо, мама!
– О нет, прости! Я не хотела…
Я не даю ей закончить, крепко обняв. Она кажется мне такой маленькой, такой худенькой, тоньше меня, но мама так же крепко обнимает в ответ.
– Я просто тебя поддразнила, – говорю я в ее волосы, – знаю, я ведь не Мисс Старшая школа.
– Мне нравится, как ты сегодня выглядишь, – отвечает мама, дернув меня за косу. – Но почему ты не надела линзы?
– Так, все, мне пора.
– Тебе так идет, когда ты убираешь волосы с лица, вот и все!
– Пока, мам! Люблю тебя!
– Зачем прятать лицо?
– Если я приду не в очках, – говорю я из дверей, – они решат, что я слишком стараюсь.
– Иногда не помешает чуточку постараться, – возражает мама.
– Могу сказать тебе то же самое.
Я дергаю за пояс ее халата. Она смеется. Ее смех удивляет нас обеих. У мамы такой вид, будто она сейчас заплачет, но вместо этого я слышу:
– Надо будет купить тебе новую пару. К следующей осени.
По-моему, даже когда папа был еще жив, из них двоих она все равно была более замкнутой. Противоположности притягиваются и все такое. Теперь у нее есть только одна настоящая подруга – Джулия, да и то лишь потому, что она не поставила на ней крест и живет по соседству. Когда-то давно, в промежутке между периодом ночнушки с синими цветочками и тем состоянием, в котором она пребывает сейчас, у нее бывали приступы какой-то нездоровой активности. Я прекрасно это помню. Она словно выплывала из воды на поверхность, судорожно хватая ртом воздух. Она была похожа на путешественницу во времени, которая вдруг не понимает, в каком году оказалась. Помню музыкальные занятия для мам и детей и как унизительно было оказаться намного старше присутствующих там малышей. Она оставила меня в классе, едва закончилась половина первого занятия, а потом я нашла ее плачущей в туалете. Помню книжный клуб для матерей и дочерей, в котором состояли ее бывшие коллеги и к которому мы присоединились, но так и не пришли ни на одну из встреч.
И конечно, были еще ежегодные семейные поездки со старыми друзьями отца из Йеля. Их дети были примерно одного возраста со мной. Их отцы когда-то были молодыми людьми, которые запечатлены на родительских свадебных фотографиях с мамой на плечах на танцполе. У меня остались странные, но прекрасные воспоминания о тех поездках, когда папа еще был жив, похожие на фрагменты калейдоскопа, – например, как меня с другими детьми завернули в одно огромное яркое полосатое полотенце, как нам было уютно в нем и как мы уснули все вместе прямо на песке. Как чья-то мама мажет мне нос кремом от загара.
После его смерти они продолжали каждый год приглашать нас. Каждый год мама упоминала эту поездку, а я не смела надеяться. Каждый год проходили дни между Рождеством и Новым годом, а мы оставались дома. Не знаю, почему они продолжали держать с нами связь, когда она так долго игнорировала их. Или им просто было очень жаль нас, или узы братства, сформировавшегося в общежитии во время первого курса папиной учебы в университете, были настолько крепким, что даже смерть не могла разорвать их – они соединили семьи и поколения. Когда мне было тринадцать, приглашение как раз совпало с ее очередным хаотичным приступом энергии, и вот, после пяти лет социальной изоляции, мы отправились с ними на острова Теркс и Кайкос. Если вкратце, поездка прошла не очень удачно.
Мама поправляет пояс на халате и отходит от меня, пятясь к лестнице.
– Ладно уж, иди веселись, маленькая нахалка, – говорит она.
Я выхожу из дома и сразу же проверяю телефон. Новое сообщение от Кэплана:
Не убивай меня, но я пришел пораньше, чтобы помочь с подготовкой.
Я начинаю печатать, но останавливаюсь. Мы хотели прийти к Холлис вместе. Конечно, это правильно и резонно, что он пришел пораньше на вечеринку по случаю дня рождения своей девушки. И, конечно, это неправильно и глупо, что я не могу пойти на вечеринку без него – да что уж, я даже в комнату без него зайти не могу. Я пинаю бордюр. Пинок отдается болью. Я сажусь и хватаюсь за ногу, на глаза наворачиваются слезы. Я накрасила их маминой тушью, на мне сарафан, купленный в десятом классе, и я чувствую себя дурой. От Кэплана приходит еще одно сообщение:
Не смей отмазываться, я приду за тобой
Я отвечаю:
Не надо, все нормально
То есть ты идешь?
Я не отвечаю.
Я встречу тебя, как только ты доберешься до места
Холлис обожает принимать гостей. Она прямо-таки светится от счастья. Когда я как-то раз сказал об этом, она ответила, что ей просто нравится быть в центре внимания и быть лучшей. Мое первое настоящее воспоминание о ней связано с вечеринкой на ее заднем дворе.
Этот задний двор прямо-таки предназначен для катания на санках – за угловым домом расположен длинный пологий склон. Когда мы были детьми, она постоянно приглашала всех на первый большой снегопад. Ее сестры тоже звали друзей, одноклассников, детей из квартала, и это называлось «праздником санок». Когда я оказался там в первый раз, нам было лет девять-десять. Мне казалось странным идти тусоваться домой к какой-то девчонке, но Куинн убедил меня пойти, потому что услышал на детской площадке, как Холлис расписывала все прелести катания на санках. Она говорила, что это похоже на полет. Я в жизни не видел столько гирлянд в одном месте, сколько на ее крыльце, где нас ждал горячий шоколад. Я помню эти самые гирлянды, деревья, маршмеллоу и затылок Холлис. Из-под синей вязаной шапочки торчали длинные рыжие косички, и она неслась на санках впереди меня, быстрая, как метель, как детство. Это было так сильно, так ярко и так пронзительно, как первый раз, когда ты понимаешь, что девочки на самом деле красивые.