– Да ладно!
Я пытаюсь осторожно отодвинуться от двери.
– Мне даже ни капельки не больно.
– Кэплан, ты весь в крови. Если ты сейчас вернешься на вечеринку, будет скандал.
Я все еще пытаюсь сопротивляться, но Холлис крепко держит меня за запястье.
– И твоя мама очень расстроится.
Я позволяю ей отвести меня в дом, в ванную. Она заставляет меня снять рубашку, а потом начинает меня вытирать. Я достаю из кармана фляжку и делаю глоток. Холлис начинает возмущаться, и я говорю:
– У меня чертовски болит лицо, ясно?
– Ты же вроде утверждал, что в порядке.
– Я не в порядке.
Тон моего голоса заставляет Холлис замолчать. Она как раз начинает смывать кровь с моих волос, когда кто-то окликает меня по имени. Я встаю.
– Будет отлично…
– Это Мина, – перебиваю я и протискиваюсь к выходу.
Мина врывается в дом. Она останавливается, когда видит меня на лестнице. Я без рубашки, все еще в крови.
– Что ты сделал? – спрашивает она. Я открываю рот, но снова закрываю его. – Что ты сказал Куинну?
– Я просто… я не…
– Кэплан, – говорит Мина ледяным голосом. – Отвечай немедленно! Что ты ему сказал?
– Я… ну они с парнями болтали о выпускном, о вас с ним, и я просто…
– Что ты ему сказал?
– Ничего!
– Нет, ты все-таки что-то сказал, потому что он бросил меня.
Из меня словно выкачивают весь воздух.
– Он… он бросил тебя?
– Он сказал… Он сказал, что ты был предельно ясен, что мы должны перестать встречаться и что нам не следует идти на выпускной вместе. – Ее голос начинает звенеть, и я невольно делаю шаг к ней. Но она отталкивает меня обеими руками. – Ты рассказал ему. Ты рассказал ему обо мне, обо всем, и он испугался.
– Нет! – Я пячусь, осознав, в чем именно она обвиняет меня.
– Тогда что? В чем ты был «предельно ясен»?
– Я просто сорвался, понятно? Мне не понравилось, как он говорил о тебе. Я бы никогда никому ничего не рассказал бы, Мина, и ты прекрасно это знаешь.
– Тогда почему? – Она снова толкает меня. – Почему он бросил меня?
– БОЖЕ МОЙ! – кричит Холлис из-за моей спины. – Хватит уже! Ты, иди сюда! Да, да, я уверена, что Кэплан сделал какую-то глупость, но гадать нет никакого смысла. Садись.
Она усаживает Мину на нижнюю ступеньку.
– И ты. Ты тоже. И не разговаривайте. Не кричите. Не трогайте друг друга и не деритесь! – Холлис сердито смотрит на меня. – Просто сидите спокойно.
– Не приказывай нам, словно мы маленькие! – говорю я.
– А то что?
– Куда ты собралась? – спрашивает Мина.
– За Куинном, – отвечает Холлис. – Чтобы мы могли спросить у него, что именно произошло.
Я встаю.
– Я не хочу его видеть!
– СЯДЬ.
Мы с Кэпланом молча сидим на лестнице. Через какое-то время он протягивает мне фляжку.
– Ты пытаешься шутить? – Я отодвигаюсь от него и щиплю себя за руку, чтобы сохранить самообладание.
Холлис возвращается вместе с Куинном. Вид у него изможденный. Его глаз уже опух. Он смотрит на нас, сидящих на лестнице, словно мы двое наказанных детей.
– Твоя мама тебя ищет, – говорит он коленям Кэплана.
– Через минуту он сможет уйти, – командует Холлис. – Почему ты порвал с Миной? Это из-за Кэплана?
– Да, – отвечает Куинн.
– Что он тебе сказал? – продолжает допрос Холлис.
– Он ничего не говорил. Все и так очевидно.
Я чувствую, как в горле встает ком. У меня длинный список страхов, и самый ужасный из них – что люди прочтут меня как открытую книгу. Что они почувствуют мою слабость, увидят мои изъяны.
– Что? – спрашивает Холлис, глядя прямо на меня. – Что именно тебе очевидно?
Куинн делает глубокий вдох.
– Что они любят друг друга целую вечность, пусть даже пока сами еще этого не понимают, и поэтому я ухожу со сцены, ясно? Я больше так не могу, это уже слишком. Это какой-то нездоровый вайб, ребята, и я хочу, чтобы вы об этом знали. Дерьмовая мыльная опера. Это совершенно ненормально. И мне жаль, правда жаль, Мина, потому что я считаю тебя очень классной, но вам, ребята, просто пора уже заткнуться и быть вместе, потому что вы делаете всех вокруг несчастными, включая самих себя, и я больше не могу в этом участвовать, понятно? Возможно, ты была права. Может, я просто хочу пойти на выпускной один в костюме клоуна. Так что отстаньте уже от меня, мать вашу!
Повисает тишина.
– Прости за лицо, – говорит Куинн Кэплану, а потом обращается ко мне: – А ты прости, что я смеялся, когда парни говорили про тебя всякие пошлости.
– Что они говорили? – спрашиваю я.
– Тебе лучше не знать, – вмешивается Холлис. – Поверь мне. И моему опыту.
– Они говорили, если очень образно, что секс с тобой будет классным.
– И что ты сделал? – Я встаю, чтобы посмотреть на Кэплана сверху вниз. – Кинулся защищать мою честь? А если и правда секс со мной будет классным?
Я понятия не имею, что заставляет меня это говорить, но на глаза уже наворачиваются слезы. Во мне поднимается гнев, и я даже боюсь представить, что еще может излиться наружу.
Они кричат мне вслед, когда я выбегаю через калитку, пересекаю улицу, влетаю домой, поднимаюсь по лестнице и забираюсь под одеяло, где рыдаю до тех пор, пока внутри ничего не остается. Я плачу, как в детстве, когда еще не умеешь говорить, поэтому просто издаешь какие-то животные звуки, и так громко, как только могу, потому что меня никто не слышит. Все на другой стороне улицы, бесконечно далеко, на чудесной вечеринке в честь моего самого старого друга. Моего единственного друга, который знает обо мне слишком много; который знает все и не может не хотеть оградить меня от остального мира, от обычных людей – или, что даже более вероятно, оградить их от меня.
Спустя несколько часов я переворачиваюсь на другой бок, чувствуя себя мокрой, жалкой и выжатой как лимон, и слышу, как где-то под одеялом звонит телефон. Я игнорирую его, но он начинает звонить снова. Вытащив его, я вижу на экране имя Холлис.
– Привет.
– Привет, прости, но мне нужна твоя помощь.
– Что случилось?
– Я не могла придумать, кому еще позвонить.
– Ты в порядке?
– Да, а вот Кэплан нет. Ты можешь выйти на улицу? Мы здесь, недалеко.
– Сейчас буду.
Я натягиваю свитшот поверх платья, но о том, чтобы обуться, уже не думаю.
Я легко нахожу их, потому что Кэплан издает отвратительные звуки, тщетно пытаясь извергнуть содержимое желудка. Холлис стоит у него за спиной и пытается усадить его, взяв за подмышки. Выглядит она ужасно. Все ее платье испачкано рвотой. Голова Кэплана перекатывается из стороны в сторону. Я сажусь перед ним, чтобы помочь Холлис удержать его в вертикальном положении. Его веки подергиваются, но стоит ему увидеть меня, как он начинает плакать. Его голова падает на мое плечо, он наваливается на меня всем весом и бормочет что-то нечленораздельное.
Я смотрю на Холлис, она смотрит на меня.
– Что произошло?
– Понятия не имею, – отвечает она. – После того как ты убежала, я велела ему надеть чистую рубашку, вернуться на вечеринку и взять себя в руки.
Кэплан уже рыдает на моем плече, продолжая оседать, и я чуть не падаю на асфальт вместе с ним.
– И?
– И он выполнил первые два пункта, а потом выпил всю эту дурацкую фляжку, которую дал ему брат Куинна. Я нашла его в кустах, всего облеванного, он по-прежнему был не в себе, и я заставила его пройтись со мной по улице, чтобы его мама ничего не увидела. Но сейчас ему давно уже пора быть дома, она не перестает звонить ему, а я не могу поднять его на ноги.
Кэплана снова начинает тошнить, и он встает на четвереньки.
– Так, ладно.
Я подхватываю его с одного бока, Холлис с другого, и вместе мы поднимаем его, пошатываясь все втроем.
– Прости, – говорит Холлис.
– Тебе не за что извиняться, – отвечаю я.
– Окей. Давай, Кэп, пойдем.
Он стонет. Его колени подкашиваются, но мы удерживаем его.
– Он даже ничего не ответил, – стонет Кэплан.
– Ну и ладно, – отвечает Холлис. – Ничего страшного.
Мы медленно идем по улице, практически волоча его на себе.
– Господи, – задыхаясь, говорю я, хотя мы прошли всего двадцать футов, – и когда он успел стать таким огромным?
– Вот почему парней не надо спасать, – отзывается Холлис, тяжело дыша. – Это вопрос физики.
– Он не пришел, – стонет Кэплан.
Мы поднимаем его по ступенькам, и он передвигает ногами уже немного лучше.
– Дверь должна быть открыта, – говорю я, – если Джулия знает, что Кэплан еще не в постели.
Но Холлис уже тянется к ручке. Ей и без меня это известно. Еще бы. Она знает этот дом, его ритмы и этого парня куда лучше, чем я.
Мы заставляем Кэплана переступить порог, шикаем на него и пытаемся отдышаться, когда наверху лестницы загорается свет. Появляется Джулия в пижаме и обводит взглядом открывшуюся перед ней картину: ее сын почти без сознания, а мы с Холлис пытаемся удержать его. Холлис открывает рот, чтобы что-то сказать, но Джулия поднимает руку. Она спускается по лестнице и забирает его у нас. Он падает в ее объятия, наваливаясь на нее всем весом.
– Папа! – рыдает он. – Папа никогда не отвечает. Никогда!
Джулии невероятными усилиями удается поднять его по лестнице. На последней ступеньке она оборачивается к нам.
– Нам очень… – начинает Холлис. – Можем мы…
– Спасибо, – отвечает Джулия. – Идите домой. Ваши мамы, наверное, тоже волнуются.
Когда мы подходим к краю тротуара, Холлис устало садится на асфальт и опускает голову между коленями. Сначала мне кажется, что она плачет, но оказывается, это смех. Я сажусь рядом.
– Ага, будет моя мама волноваться! – говорит она. – Они запирают дверь в полночь, дома я или нет.
– И где ты спишь?
Холлис пожимает плечами.
– Я названиваю одной из сестер, пока она не проснется. Или колочу в дверь, пока кто-нибудь не впустит меня. А что они сделают,