Охренеть
Она только что сказала:
«Фрэнсис, срать я хотела, что ты там думаешь»
Фрэнсис – это бабушка или дедушка?
Прости, не важно
Так, пока это все
Надеюсь, ничего страшного, что я написал тебе
Не знаю, что ты такое сделала, чтобы все это сейчас случилось, но это круто
Класс
Я скучаю по тебе
Я начинаю печатать, но удаляю сообщение за сообщением. Каждого из них то слишком много, то недостаточно. В конце концов я благодарю его за то, что он уважает мое желание, и за то, что рассказал про маму.
Кэплан отвечает почти сразу:
Хочешь прыгнуть с пирса?
Знаю, что ты это не очень любишь, но спрашиваю на всякий случай
Я встаю и медленно начинаю убирать свидетельства своей недавней истерики, только чтобы не отвечать. Я кладу домашний телефон на тумбочку, подбираю подушки с пола и перестилаю постель. Мамин ноутбук тоже соскользнул на ковер и лежит раскрытым на полу. Когда я беру его в руки, экран оживает. Я не могу удержаться и читаю тему письма. Кто-то хочет открыть детскую библиотеку в Ист-Лансинге. Экран светится передо мной, как окно в музей другой жизни, далекой вселенной, которая когда-то была моей реальностью. По утрам я лежала в постели между родителями и мы спрашивали друг друга о десятичных числах Дьюи: 398.2 – для моих сказок; 741.5 – для папиных комиксов; 823.7 – для маминых любимых книг, и все это книги Джейн Остин; 567.9 – для книг о динозаврах. Не знаю, почему я запомнила это.
Потом мама говорила, что нужна в библиотеках Оклахомы, Аризоны и Калифорнии, а мы с папой отвечали, что нет, это слишком далеко, не надо уезжать, но это была шутка, и она это знала. Я просила ее вернуться домой с историями, и она всегда выполняла мою просьбу.
Когда комната наконец прибрана, а постель снова застелена, я, посмотрев на нее, залезаю обратно под одеяло. Я лежу так, пока мама не возвращается домой.
Она ложится рядом.
– Теперь все улажено, – говорит она. – Не переживай.
– Спасибо, – отвечаю я.
– Прости, что я ушла.
– Все в порядке, – говорю я. – Нам всем иногда нужен друг, который нажмет кнопку «Отправить».
Несколько минут мы лежим молча.
– А с деньгами у нас все будет в порядке? – спрашиваю я наконец.
– О, думаю, да, – отвечает мама. – Не знаю, заметила ли ты, но мы с тобой почти не выходим из дома.
Я смеюсь, уткнувшись лицом в ладони.
Затем мама говорит:
– Я думала о том, чтобы снова начать работать. Открывается новая детская библиотека.
– Я знаю, – говорю я. – Я подсмотрела. Ноутбук был открыт.
– А еще, – продолжает мама, – нужен библиотекарь для школ в Ту-Доксе.
– Это интересно, – замечаю я.
– Я тоже так подумала.
Мы снова умолкаем. Наше дыхание выравнивается.
Вдруг мама говорит:
– Я не хочу, чтобы ты беспокоилась о деньгах. Дом принадлежит нам. Они с этим ничего не сделают.
– Правда? – спрашиваю я и провожу пальцем по тонкой идеальной линии швов на наволочке.
– О да. Твой отец сразу же позаботился об этом. Он, как и ты, любил все планировать и все время из-за чего-то беспокоился. Если честно, он даже верил в конец света.
Мои пальцы замирают. Не могу вспомнить, чтобы она когда-нибудь говорила что-то подобное.
– Наверное, не совсем честно дразнить его сейчас. Когда он не может ответить.
– Я не думаю, что он стал бы возражать, – говорю я.
Я не могу как следует разглядеть ее лицо в полутемном мире комнаты, наполовину скрытом под одеялом. Но, мне кажется, мама улыбается.
– Так что ты собираешься делать? – спрашивает она.
– Ты про Кэплана?
– Я про учебу. Куда ты собираешься поступать? В Мичиганский университет?
– Ах, ну да. Пока не знаю.
– Что ж, мне не терпится узнать.
К своему удивлению, я неожиданно отвечаю:
– Мне тоже.
Так мы и засыпаем в пять часов вечера, и так проходит мой День прогулов.
Самое замечательное в мичиганском лете – это то, что, как только наступает июнь, солнце заходит только после девяти, и кажется, что дни тянутся бесконечно.
Поэтому очень жаль, что я пропускаю прыжок с пирса, ожидая ответа от Мины. Хотя вовсе и не собирался ждать. Я просто торчу на крыльце своего дома больше часа, делая вид, что вот-вот уйду, а сам надеюсь, что она выйдет в последнюю минуту. Но тут внезапно наступают сумерки, и я понимаю, что все веселье уже закончилось. Вот мое наказание за то, что не обращаю внимания на небо и позволяю солнцу всходить и заходить вместе с Миной.
В десять часов возвращается мама.
– Тебе не обязательно было дожидаться меня, чтобы поесть, – говорит она, пока я накрываю на стол. Я пожимаю плечами. – Как прошел прыжок?
– А, я не пошел.
– Серьезно?
– Да, что-то я не в настроении.
– Чтобы прыгнуть? Чтобы поговорить об этом? – Когда я не отвечаю, она добавляет: – Чтобы окончить школу?
– Ты не обидишься, если я поем в своей комнате?
– Обижусь, но я все понимаю. Где Олли?
– Он пошел на озеро с друзьями посмотреть прыжок. А сейчас они в кафе. Хочешь, я заеду за ним?
– Сначала поешь.
В полночь мне совсем не до сна. Не хочется признавать, но мне обидно, что так получилось с прыжком. Очень обидно. Я всегда ходил смотреть на них. А тут пропустил свой собственный. Я злюсь на Мину, хотя она не виновата в том, что я стоял и ждал ее. Потом я начинаю злиться на себя. Мысли о плохих приметах не дают мне покоя, и я начинаю расхаживать взад-вперед. Если я не прыгнул, если я тот, кто сидел, ждал и упустил свой шанс, я навсегда останусь тем, кто сидит и ждет, я не смогу двигаться дальше и проведу остаток жизни неудачником, думая о том, как высоко я взлетел в старшей школе, думая о Мине, думая о тех двух пирсах и обо всех, кто спрыгивает с них и плывет вперед, без меня.
Я спускаюсь на кухню и пишу записку для Олли на случай, если он проснется. Мама уже вернулась в клинику на машине, поэтому я выскальзываю через заднюю дверь и отправляюсь пешком к озеру.
Когда я добираюсь туда, вода кажется черной и жуткой. Я выхожу на середину западного причала, снимаю носки и ботинки и стараюсь не думать о рыбе. В озере есть рыба? Никогда не замечал. Я снимаю рубашку и засовываю палец в воду. Она холоднее, чем мне думалось. Все-таки лето только начинается. Это глупо. Я не знаю, что я здесь делаю.
Я смотрю на другой причал и пытаюсь оценить расстояние. И тут я вижу ее. Она сидит на краю, в белой футболке, которая отражает лунный свет. Слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо, но я узнаю позу, когда она поднимает одно колено и ложится на него подбородком. Я стою, она сидит, и мы смотрим друг на друга. Мне хочется окликнуть ее, но в то же время не хочется прерывать то, что происходит между нами. Все кажется таким тихим и неподвижным, как во сне. Я стою и жду, что она позовет меня, сделает что-нибудь, но время идет, и мое терпение на исходе.
Я ныряю. Вода прохладная, но это даже хорошо, и я отплываю на приличное расстояние, прежде чем выныриваю, чтобы глотнуть воздуха. Потом я опять плыву. Расстояние между пирсами больше, чем я думал, но я не останавливаюсь, чтобы оценить, сколько уже проплыл. Я просто продолжаю двигаться вперед. Как по мне, лучше всего это делать в безмолвном полумраке под водой. Это даже лучше, чем просто прыгать вместе со всеми на закате. Так и должно быть. Этот прыжок только для нас двоих. Я вытаскиваю руку из воды и дотрагиваюсь кончиками пальцев до обветшалого дерева. Я подтягиваюсь и, дрожа, смотрю налево, потом направо. Но ее уже нет.
Во вторник утром я просыпаюсь со слипшимися после озерной воды волосами, так что теперь точно знаю, что был там прошлой ночью. Я заправляю постель Олли, а затем возвращаюсь в свою. Несколько часов спустя на пороге комнаты появляется мама.
– День прогулов был вчера, – говорит она.
– Кажется, я заболел, – отвечаю я.
– И чем же?
Я смотрю на нее, думая, сказать ли правду, взвешивая все за и против. Но тут на улице раздается автомобильный гудок. Только одна машина и один человек способны издать этот звук. Клаксон гудит, гудит и гудит. Наконец я встаю, прохожу мимо мамы и выбегаю на улицу. Перед моим домом припаркована здоровенная белая машина Холлис. Окна разрисованы в честь Дня школьного единства. Гудок смолкает. Она опускает стекло.
– Что ты делаешь, Холлис?
– Забираю тебя. Поехали. Уже почти обед.
– Я не собираюсь сегодня в школу, – говорю я. Она снова нажимает на клаксон. – Черт возьми, да что с тобой?
– Вообще-то это твой по-настоящему последний день в школе, – заявляет она, – хоть я и понимаю, отчего ты такой грустный.
– Я не…
– Но знаешь что? Мы с моим первым парнем, с которым встречались долгое время, недавно расстались, и у меня тоже есть настроение погрустить. Однако я этого не делаю, потому что сейчас время бесценно и его осталось совсем немного. – У нее две зеленые полоски под глазами, как у футболиста, и, похоже, она готова идти напролом.
– Холлис, послушай…
– Сегодня раздают ежегодники, и после всего случившегося я заслуживаю, чтобы ты подписал мой.
– Холлис…
– Я отказалась от своих мечтаний – которые, кстати, вынашивались годами – о том, чтобы взяться за руки для прыжка с пристани и потанцевать на выпускном балу, но я не собираюсь отказываться от этого. Так что возьми себя в руки и садись в машину.
– Мне нужно одеться.
– У меня в багажнике есть твоя одежда, которую я как раз хотела вернуть.
Она открывает его. В коричневом бумажном пакете аккуратной стопкой лежат мои любимые шорты, в которых она обычно спала, и моя спортивная футболка с логотипом старшей школы Ту-Докс.