О социальном неравенстве: «Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты. Я не чувствую щита между нами».
О себе: «Из богатой старообрядческой крестьянской семьи – рязанец».
Это ответ на вопрос Блока о том, где Есенин почерпнул свои немалые знания? Ответ прост – из книг. Но поэт почему-то счёл это зазорным и сочинил легенду о своём происхождении, о деде-старообрядце. То есть объявил себя выходцем из глубинных слоёв народа, наследником мудрости пращуров и их богатств: «Никогда не нуждался» (?!).
«Разрушают только из озорства». Это ответ собеседнику на вопрос об ущербе, причинённом в ноябре Московскому Кремлю.
«Образ творчества: схватить, прокусить. Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала на небо. Налиму выплеснуться до луны». То есть вершины творчества недосягаемы, предела здесь нет.
В итоге новогодней встречи с мэтром русской поэзии Есенин самоутвердился по отношению к нему и, по его выражению, был готов «загнуть салазки» своему кумиру – занять его место на поэтическом олимпе. Скромностью этот большой поэт не страдал.
В январе Сергей Александрович работал над поэмой «Инония». «Про свою “Инонию”, – вспоминал В.С. Чернявский, – ещё никому не прочитанную, он заговорил со мной однажды на улице как о некоем реально существующем граде и сам рассмеялся моему недоумению:
– Это у меня будет такая поэма… Инония – иная страна».
Не удержался и прочитал первые строфы:
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, –
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
Не хочу восприять спасения
Через муки его и крест:
Я иное постиг учение
Прободающих вечность звёзд…
Собеседник Есенина на рубеже 1917–1918 годов часто встречался с поэтом, был своим в его доме и оставил интересные наблюдения за частной жизнью друга.
Семья и литературное окружение. Есенин и Райх жили в доме № 33 по Литейному проспекту – наняли на втором этаже две комнаты с мебелью, окнами во двор.
«Жили они, – вспоминал В.С. Чернявский, – без особенного комфорта (тогда было не до этого), но со своего рода домашним укладом и не очень бедно. Сергей много печатался, и ему платили как поэту большого масштаба. И он, и Зинаида Николаевна умели быть, несмотря на начавшуюся голодовку, приветливыми хлебосолами. По всей повадке они были настоящими “молодыми”. Сергею доставляло большое удовольствие повторять рассказ о своём сватовстве, связанном с поездкой на пароходе, о том, как он “окрутился” на лоне северного пейзажа.
Его, тогда ещё не очень избалованного чудесами, восхищала эта неприхотливая романтика и тешило право на простые слова: “У меня есть жена”. Мне впервые открылись в нём чёрточки “избяного хозяина” и главы своего очага. Как-никак тут был его первый личный дом[15], закладка его собственной семьи, и он, играя иногда во внешнюю нелюбовь ко всем “порядкам” и ворча на сковывающие мелочи семейных отношений, внутренне придавал укладу жизни большое значение. Если в его характере и поведении мелькали уже изломы и вспышки, предрекавшие непрочность этих устоев, – их всё-таки нельзя было считать угрожающими.
В требующей, бегучей атмосфере послеоктябрьских дней этот временный кров Сергея и его нежная дружба были притягательны своею несхожестью ни с чем и ни с кем другим».
Обычно Чернявский заходил к другу около полудня. Есенин в это время только вставал. Но иногда Владимир Степанович уже заставал его за работой; поэт сидел в большой «приёмной» комнате и писал. Поприветствовав гостя, Сергей Александрович начинал распоряжаться:
– Почему самовар не готов?
– Ну, Зинаида, что ты его не кормишь? Ну, налей ему ещё.
Рюрик Ивнев с удивлением отмечал перемену в Есенине – его удовлетворение супругой и домашним бытом:
«Когда Зинаида Николаевна отлучалась на минуту из комнаты, Сергей начинал шутливо говорить мне, подмигивая при этом:
– Ты понимаешь, теперь я женат. Тебе нравится моя жена? Давай, говори, не скрывай – может быть, она тебе не нравится?
По вечерам собирались у небольшого обеденного стола близ печки, в которой пекли “революционную” картошку и ели её с солью. Чаще всего на вечерний чай приходили А.П. Чапыгин, П.В. Орешин и К.А. Соколов. Алексей Павлович был на четверть века старше Есенина. Происходил из крестьянской семьи, многие годы проработал подмастерьем и маляром. С Есениным познакомился в Петрограде в 1915 году, был к этому времени уже известным писателем, автором книги рассказов и повести “Белый скит”. О Есенине говорил:
– Сергей Александрович любил меня, но всегда избегал часто видеться.
Своей автобиографической повести “Жизнь моя” Чапыгин предпослал эпиграф: “Посвящаю повесть о прожитых днях памяти моего друга Сергея Есенина”».
В марте 1918 года вышла книга П.В. Орешина «Зарево», чему немало содействовал Есенин, который в короткой рецензии весьма поощрительно откликнулся на неё: «В наши дни, когда “бог смешал все языки”, когда все вчерашние патриоты готовы отречься и проклясть всё то, что искони составляло “родину”, книга эта как-то особенно становится радостной. Даже и боль её, щемящая, как долгая, заунывная русская песня, приятна сердцу, и думы её в чётких и образных строчках рождают милую памяти молитву, ту самую молитву, которую впервые шептали наши уста, едва научившись лепетать: “Отче наш, ижи еси…”».
Но творчески Пётр Васильевич не был близок великому поэту – в стихотворении «Пегасу на Тверской» он осудил имажинистов:
С Богом! Валяйте тройкой:
Шершеневич, Есенин, Мариенгоф!
Если Мир стал просто помойкой,
То у вас нет стихов!
Памяти друга Орешин посвятил стихотворения «Сергей Есенин», «Ответ», «На караул» и статью «Великий лирик» (1927), но уже в следующем году заявил об отходе от поэтических традиций, связанных с Есениным:
Я ухожу,
и не за славой,
Чем дорожил ты,
что берёг…
Прости, родной,
прости, к удрявый, –
Кричу тебе
с других дорог…
Прощай, мой лирик,
я отчалил
От старых хижин
и дубов…
К.А. Соколов был художником. Он приходил по утрам и пытался рисовать Есенина. Работал Константин Алексеевич кропотливо. Он долго не мог найти нужную трактовку форм натуры, а Сергей Александрович постоянно сбегал от его карандаша по своим делам. Так Соколов и не успел ничего сделать, кроме нескольких набросков кудрявой головы поэта.
…За чайным столом Есенин, едва положив перо, сосредоточенный и насупленный, читал друзьям только что написанное, при этом тряс головой и бил кулаком по скатерти. Кончив читать, довольный собой, улыбаясь, спрашивал:
– Ну что, нравится?
Но оценки друзей Сергея Александровича нисколько не трогали. На мелкие стилистические поправки ни за что не соглашался, а, немного подумав, отвечал на замечания хитрой улыбкой: сам, мол, знаю, что хорошо и что не очень. В первые послеоктябрьские месяцы наиболее читаемыми им творениями были Библия и «Слово о полку Игореве». По наблюдениям Чернявского, Есенин уже по собственному почину, крупными шагами шёл навстречу большой интеллектуальной культуре, искал приобщающих к ней людей (тяга к Андрею Белому, Иванову-Разумнику, чтение, правда, очень беспорядочное, поиски теоретических основ, авторство некоторых рецензий и пр.).
Но одновременно именно в эти дни прорастала в нём подспудная потребность распоясать в себе, поднять, укрепить в стихиях этой культуры всё корявое, солёное, мужичье, что было в его дотоле невозмущённой крови, в его ласковой, казалось, не умеющей обидеть «ни зверя, ни человека» природе.
Этот крепкий дёготь бунтующей, нежданно вскипающей грубости, быть может, брызнул и в личную его жизнь и резко отразился на некоторых её моментах. И причина, и оправдание этой двойственности опять-таки в том, что он и тогда – такой юный и здоровый – был до мучительности, с головы до ног поэт, а «дар поэта – ласкать и карябать».
Дружеские отношения с творческой элитой Сергей Александрович стремился закрепить родственными связями. Андрея Белого пригласил в крёстные отцы дочери, родившейся 11 июня. По объективным причинам не получилось. Крёстным Тани стал В.С. Чернявский. Белый крестил второго ребёнка Есенина от Зинаиды Райх – Константина (Котика).
С большим уважением и любовью относился Сергей Александрович к Р.В. Иванову-Разумнику.
– Иду к Разумнику, – часто слышали от него друзья.
Отношение Есенина к Разумнику Васильевичу наглядно иллюстрирует его признание А.В. Ширяеву, одному из близких ему людей: «Есть, брат, один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим. Это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твёрдая, мыслью он прожжён, и вот у него-то я сам, Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя. На остальных же просто смотреть не хочется».
«Остальные» – это петербургские литераторы-интеллигенты, чуждые поэту из крестьян. Тому же Ширяевцу Есенин писал о них:
«Какой-нибудь эго-Мережковский приподымал бы свою многозначительную перстницу и говорил: гениальный вы человек, Сергей Александрович. Или: Александр Васильевич, стихи ваши изумительны, а образы, какая образность, а потом бы тут же съехал на университет, посоветовал бы попасть туда и, довольный тем, что всё-таки в жизни у него несколько градусов больше при университетской закваске, приподнялся бы вежливо встречу жене и добавил: