Милые бранятся. Говорили обо всём на свете. Как-то Вольпин спросила:
– Боитесь старости?
– Старости? Да нет… Я до старости не дотяну. Мне прожить бы ещё десять лет[30]. Больше не хочу.
«В груди у меня похолодело. Вот он, канатоходец! Однако заставляю себя даже улыбнуться. С напускной лёгкостью роняю:
– А через год? Захотите жить ещё десять лет?
Сергей Александрович рассмеялся».
А вот запись Вольпин на литературную тему:
«– Посмотрите, – говорит Есенин. – С письмом пришло. От Хлебникова.
Стихи. От руки, но очень чётко. Велимир Хлебников. О Стеньке Разине. Читаю.
– Ничего не замечаете? А вы попробуйте прочесть строку справа налево. Каждую!
– Ого! То же самое получается!
– Печатать не стану. Деньги пошлю – он там с голоду подыхает, а печатать не стану. Это уже не поэзия, а фокус.
Я завелась в яром споре. В поэзии всё фокус. И рифма фокус. И размер фокус. Доводы мои так и сыплются. Но доводы Есенина и вовсе просты.
– Велимир вправе ловчить, как хочет, а я вправе поместить в сборник или выкинуть.
– А вот и не вправе, – гну я своё. – Поэт, большой поэт, да ещё голодный, честь вам оказал, предложил напечатать свои стихи рядом не только с Есениным, а хозяева не принимают эту честь: нам-де фокусы не нужны! Да разве хуже стали стихи оттого, что можно их и навыворот прочесть?
– Я ему не мешаю, может выкручивать, играть словами… По мне это не поэзия. Ей тут тесно. Нечем дышать. Не обязан я печатать!
– А вот обязаны!
– Да почему?
– Потому, что он Велимир. Он – Председатель Земного Шара! За свои стихи он отвечает сам.
Меня понесло. Я как с цепи сорвалась.
– Деньги голодному пошлём. В подачку! Как собаке кость. А стихи не принимаем! Так, так его оскорбить!
Я уже не говорю, в крик кричу. Мы оба давно стоим. Друг против друга. Есенин иссера-бледен. А я с яростью ему в лицо:
– Хозяин издательства, хозяин лавки книжной, хозяин кафе, вообразил себя хозяином л-л-литературы!
– Однако, хорошенького вы обо мне мнения.
Это с крутым спокойствием бешенства. Я уже в пальто. Уже остывая, сознательно бросаю через плечо последнюю рассчитанную к добру обиду:
– Знаю, и с деньгами не поторопитесь!»
Долго обижаться на любимого Вольпин не могла и через несколько дней после ссоры пришла в «Стойло Пегаса». Села за столик подальше от «ложи имажинистов». Есенин, конечно, увидал её, но не подошёл, а прислал через официантку квитанцию на деньги, высланные В. Хлебникову. Это был шаг к примирению.
Как это ни странно, именно разговоры на литературные темы служили яблоком раздора в отношениях поэта с Надеждой. Её заносчивость и упрямство в отстаивании своей точки зрения и раздражали, и привлекали его. Поэтому на примирение он всегда шёл первый. А конфликты в их отношениях не были радостью.
«В ту ночь, возвращаясь домой одна, я всё думала о нашей ссоре и говорила в укор себе самой: я осудила сейчас Есенина, исходя из заветов человеколюбия, а он… он отстаивает заветы поэзии, как он их понимает. И в этом его правота».
«Богословский переулок. Поздняя осень двадцать первого года. Мы с Сергеем вдвоём в их длинной комнате. Сидим рядышком на узком диванчике. В печурке уютно потрескивают дрова. Сергей только что побранил меня: что я-де знаю – он всегда мне рад, могла бы приходить к нему почаще! А я, как назло, завожу обидный для него разговор:
– Мы часто слышим: “Тютчев и Фет!” А ведь Фету до Тютчева расти – не дорасти!
На лице Есенина досада. Брови сдвинулись чуть не в одну черту. Губы плотно сжаты. Ответ прозвучал не сразу.
– Кто любит поэзию, не может не любить Фета…
– Да, – отвечаю. – Я и Фета люблю. Но Тютчев… Тютчев – гигант поэзии! Я часами могла бы читать из него наизусть. А у Фета люблю и помню вовсе не то, что ценят другие. Люблю его поздние стихи.
Добавлю для читателя: имени Тютчева я от Есенина ни разу не слышала».
Надя любила подзадорить Сергея Александровича, подразнить его неудобными вопросами. Вот один из них:
«Снова мы вдвоём в большой комнате на Богословском. Не помню сейчас, чем был подсказан мой вопрос:
– А сами вы считаете себя гением?
Сергей обдумывает ответ. Я мысленно делаю вывод: раз не спешит отрицать, значит, считает! И услышала:
– Вы что же, меня вовсе за круглого дурака почитаете? “Гений ли” – ведь это только время может показать!
Но выходит всё же согласно моим невысказанным словам: примеривается к мысли о своей гениальности».
Уже примерился! Буквально через пару недель после этого разговора с Надей Есенин, по свидетельству А. Мариенгофа, без тени сомнения заявил американской танцовщице Айседоре Дункан:
– Я гений! Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений.
Поэт был предельно амбициозен. Вопрос о своей гениальности (пока как возможности) он впервые поставил в письмах 1912–1913 годов к другу юности Грише Панфилову. И, как видим, положительно ответил на него через десять лет.
…И последняя запись Вольпин о её визитах в Богословский переулок.
«Врачи, по словам Есенина, любят его припугнуть: что только ему не грозит, если не бросит пить! Сегодня новое: грозит слепота!
Он это объясняет мне у себя, в Богословском, с глазу на глаз. Говорю:
– Я, конечно же, тебя не брошу тогда, если ты меня сам не отстранишь – и мои глаза станут твоими глазами… Но только…
– Только – что?
– Для меня это будет запоздалым счастьем, а я не желаю строить своё счастье на твоей беде.
Нет, разговор этот нечто вроде внутреннего монолога в фильме. На деле я стараюсь успокоить Сергея. Врачи преувеличивают опасность, не так страшен чёрт, как его малюют. И всё в ваших руках: бросите пить – сохраните и глаза, и печень, и рассудок. И не время ли вам нацепить очки? Что, неохота – красоту попортит? Вы, Серёженька, изрядная кокетка.
Удалось-таки рассмешить и оторвать от непрошеных мыслей о подстерегающей слепоте. Я ещё добавила:
– Если впрямь потеряете зрение, как поэт Козлов, десяток женщин передерутся за честь и право заменять вам глаза! И вы остановите выбор, верно, на Жене Лившиц, меня отстраните, мол, ну её – поэтесса!
А он уже и думать забыл о врачах с их антиалкогольными хлопотами. Заводит речь о поэзии. Между прочим, ему и себе в успокоение, я подчёркивала, что не такой уж он пропойца, пьёт не водку, вино – и по три-четыре дня на неделе совсем бывает трезв – тогда и работает! Это не в утешение говорилось – так оно и было. Весь двадцатый и двадцать первый год Сергей Есенин пил умеренно, куда меньше, чем очень многие его друзья-приятели. Возможно, это была самая трезвая полоса в его жизни, считая со времени создания “Ордена имажинистов”».
Легкомыслен был великий поэт. Молодая женщина (вчерашняя девочка) печётся о его зрении и судьбе, готова на жертву ради любимого человека, а он уже поостыл по отношению к ней. Почти весь 1921 год прошёл у Есенина под знаком увлечения Галиной Бениславской; прервала его бурная страсть к заморскому диву – танцовщице Айседоре Дункан.
В день 26-летия поэта Бениславская и Вольпин отошли для Сергея Александровича на второй план. Но они не смирились с этим и решили ждать. Надя не сомневалась в том, что поэт быстро «перегорит», что чувство, так внезапно полыхнувшее в нём, быстротечно. «В страстную искреннюю любовь Изадоры, – писала Вольпин, – я поверила безоглядно. А в чувство к ней Есенина? Сильное сексуальное влечение? Да, возможно. Но любовью его не назовёшь. К тому же мне, как и многим, оно казалось далеко не бескорыстным».
Последняя встреча Есенина с Надей состоялась в первых числах мая 1923 года. Проходила она на крыше (!) одного из московских домов. Любовались на город. Вдруг Вольпин сказала, показывая вниз:
– Если вас это повеселит, могу спрыгнуть.
Есенин отвёл её от края и спросил:
– Будешь меня ждать? – И сам же ответил на свой вопрос: – Знаю, будешь.
После ошеломительного успеха сразу у пяти женщин (Эйгес, Вольпин, Лившиц, Бениславская, Дункан) поэт уверовал в свою мужскую силу и внешнюю неотразимость. И Надя действительно ждала. Вскоре после возвращения Сергея Александровича из-за границы постаралась встретиться с ним.
Где-то в двадцатых числах августа имажинисты отмечали в своём кафе возвращение Есенина из-за границы. Дункан на этой вечеринке уже не было, вместо неё Сергей Александрович пригласил Н. Вольпин. Увидев её, А. Мариенгоф с намёком бросил:
– А вы располнели.
– Вот и хорошо: мне мягче будет, – усмехнулся Есенин и по-хозяйски обнял Надю за талию.
Застолье тем временем разворачивалось. Заговорили о поэзии.
– Кто не любит стихи, – заявил Есенин, – вовсе чужд им, тот для меня не человек. Попросту не существует!
Его попросили почитать стихи. Он охотно согласился. Одно из стихотворений оказалось посвящённым Миклашевской. Кто-то обронил:
– Говорят, на редкость хороша?
– Давненько говорят. Надолго ли хватит разговору? – последовало в ответ.
Есенин с усмешкой отозвался:
– Хватит… года на четыре.
Укол (если не хамство) в свой адрес Надя стерпела, но здесь не выдержала и вступилась за отсутствующую соперницу:
– Что на весь пяток не раскошелитесь?
Тут прозвучал чей-то совет Есенину:
– Не упустите, Сергей Александрович, если женщина видная, она всегда капризна. А уж эта очень, говорят, интересная.
Есенин поморщился и бросил:
– Только не в спальне!
На это кто-то из сидевших за столом перевёл разговор на Вольпин:
– На что они вам, записные красавицы? Ведь вот рядом с вами девушка – уж куда милей! Прямо персик!
Есенин отозвался и на эту реплику. В голосе его прозвучали нежность и сожаление:
– Этот персик я раздавил!
Надя отпарировала:
– Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите!
– И всегда-то она так – ершистая! – заметил Сергей Александрович и, крепко обняв Надю, разоткровенничался, видимо, не ощущая цинизма своих слов: – Вот лишил девушку невинности и не могу изжить нежность к ней, – помолчал и добавил: – Она очень хорошо защищается!