– Когда я вспоминаю детство, – рассказывает Дункан, – я вижу перед собой пустой дом. Мать на уроках, мы, дети, сидим одни, вечно голодные, а зимой вечно мёрзнущие. Но хотя наша мать не могла дать нам физического воспитания, она давала нам достаточно духовной пищи. Мы забывали наш голод и холод, когда она играла нам Шопена или Шелли.
Артистический дар Айседоры проявился в четыре года и был порождён к жизни бедностью семьи.
– Когда я была совсем маленькая, у меня не было игрушек или детских забав. Я часто убегала одна в лес или на берег моря и там танцевала. Вскоре я почувствовала, что башмаки и моё платье меня стесняют. Мои тяжёлые башмаки воспринимались мною как цепи, и моя одежда была моей тюрьмой. И я всё с себя снимала. И там, где никто не видел меня, в полном одиночестве, я танцевала совершенно нагая у моря, и мне казалось, что море и все деревья танцуют со мной.
Впрочем, малышка танцевала везде и всюду, привлекая соседских детей. Чуть позже образовала кружок («школу») танцев. И тут доброжелатели посоветовали матери Айседоры разрешить ребёнку танцевать перед публикой; о чём позднее Дункан говорила:
– Вот почему я не люблю, когда дети танцуют за деньги, и я знаю, что значит танцевать за кусок хлеба.
Айседору рано отдали в школу, но дисциплина и скучное преподавание первых начатков знаний оказались не для неё: тянуло в лес, к морю, хотелось свободы поступков и независимости. Ни с одноклассниками, ни с учительницей взаимопонимания не было – полная отчуждённость (особенно с учительницей, которая невзлюбила самостоятельную и упрямую в противоречии ей ученицу). Промаявшись пять лет в школе, Айседора сделала первый решительный шаг в своей жизни:
– Когда мне исполнилось десять лет, классы[35] настолько разрослись, что я заявила матери о бесполезности дальше ходить в школу, поскольку это лишь напрасная трата времени, в которое я могу зарабатывать, что гораздо важнее. Я зачесала волосы на макушку и говорила всем, что мне шестнадцать лет. Так как я была очень высокой для своего возраста, мне верили. Моя сестра Элизабет, которую воспитывала бабушка, позднее переехала жить к нам и стала мне помогать в работе. Наши классы приобрели известность, и мы стали давать уроки в домах состоятельных жителей Сан-Франциско.
Дункан быстро добилась высокой материальной обеспеченности и мировой славы. О первой она говорила, что день ги лились как вода из водопроводного крана. О широчайшей известности артистки свидетельствует мировая пресса первой трети XX века. Но её жизнь не была сказкой о бедной Золушке, ставшей принцессой. Крайне впечатлительная и ранимая, она мучилась воспоминаниями об отце:
– Часто по ночам я слышу голос моего отца, кричащего «Мужайтесь! Они придут спасти нас». Он встретил свою смерть, держась за сиденье перевернувшейся лодки, в бушующих волнах у скал Фолмауса.
Трагедией, едва не погубившей великую танцовщицу, стала гибель её детей – Дейдри (возлюбленная Ирланди) и Патрика. Мужественная женщина не только нашла в себе силы пережить её, но и запечатлела на страницах книги «Моя жизнь».
«Я вошла в свою огромную студию. Время для репетиции ещё не наступило. Я решила немного отдохнуть и поднялась в свою комнату, где бросилась на диван. Я нашла там цветы и коробку конфет. Взяв одну и съев её, я думала: “В конце концов, я очень счастлива, может быть, я счастливейшая женщина в мире. Моё искусство, успех, богатство, любовь, но превыше всего мои чудесные дети”.
Я медленно ела конфеты и, улыбаясь про себя, думала: “Лоэнгрин[36] вернулся, всё пойдёт хорошо” – вдруг мой слух уловил странный нечеловеческий крик. Я повернула голову. Лоэнгрин стоял передо мной, шатаясь, как пьяный. Его колени подкосились, он упал передо мной, и с его губ сошли страшные слова:
– Дети… дети… умерли![37]
Помню, странное спокойствие овладело мной, только в горле я чувствовала жжение, словно я проглотила тлеющие угли. Но я не могла понять происходящего. Я нежно уговаривала Лоэнгрина, я пыталась его успокоить, я говорила ему, что это не может быть правдой. Только почувствовав в своих руках холодные ручки, которые никогда уже ответно не пожмут моих, я услыхала свой крик – тот же крик, который я слыхала при их рождении.
Я не могла плакать. Ко мне приходили толпы плачущих друзей. Толпы людей стояли и плакали в саду и на улице, но я не плакала».
Это произошло в Париже 19 апреля 1914 года. Подводя итоги случившегося, Дункан писала: «С тех пор всегда мною владеет лишь одно желание – скрыться… скрыться… скрыться от этого ужаса, и вся моя жизнь является лишь беспрерывным бегством от него».
От того, чтобы окончательно рассчитаться с жизнью, Ниобу нового времени удержала беременность. 1 августа она родила мальчика, которого хотела назвать Патриком, но:
«Стоял жаркий день, и окна были раскрыты. Мои крики, мои страдания, мои терзания сопровождались барабанной дробью, голосом глашатая и выкриками известия о мобилизации. Я же была убеждена, Дейдре и Патрик возвращаются ко мне.
…Наступил вечер. Моя комната была запружена людьми, любовавшимися ребёнком, который лежал у меня на руках.
– Теперь вы будете вновь счастливы, – говорили они.
Айседора и её дети
Они ушли, и я осталась наедине со своим мальчиком. Внезапно крошечное существо уставилось на меня и, словно задыхаясь, раскрыло рот. Длинный свистящий вздох сорвался с его помертвевших губ. Я позвала сиделку – она пришла, взглянула и в тревоге вырвала у меня ребёнка. Я слышала, как в соседней комнате требовали кислород… горячую воду…
После часа томительного ожидания вошёл Августин[38] и сказал:
– Бедная Айседора… твой ребёнок… умер…
Я слыхала в соседней комнате стук молотка, заколачивавшего ящик, который должен был служить единственной колыбелью моему несчастному мальчику. Этот стук молотка, казалось, отдавался в моём сердце последними ударами беспредельного отчаяния. Я лежала истерзанная и беспомощная, из меня струился тройной поток: слёз, молока и крови.
В ту минуту я достигла предела всех страданий, которые суждены мне на земле. Ибо с этой смертью словно умирали вновь мои первые дети. Эта смерть повторяла прежние муки… ещё более усугублённые».
«Прощай, Старый мир!» Дункан ушла в мир танца после пяти лет обучения в школе. Но танец был для неё не только высоким искусством, но и средством по преобразованию мира. Артистка была высокоинтеллектуальной натурой. Она много читала, по социальным вопросам – от Платона до Маркса. Знакомство с трудами этих авторов и воспоминания о своём нищенском детстве сделали её убеждённой противницей буржуазных форм бытия. И это при том, что её собственная жизнь (в материальном плане) более чем удалась, чего она не скрывала:
– Деньги текли ко мне, как вода из водопроводного крана. Поверну – потекут. Захочу контракт в Испанию – пришлют! Захочу в Россию – контракт будет!
Но при этом неизменно прибавляла:
– Деньги несут с собой проклятие.
Вращаясь в буржуазных кругах, Дункан не скрывала своих убеждений. Это стало одной из причин разрыва её с Эженом Зингером, отцом Патрика.
«Этот человек, – говорила Айседора, – который заявлял, что любит меня за мою отвагу и великодушие, приходил во всё большую тревогу, когда понял, какую пламенную революционерку он принял на борт своей яхты. Он постепенно уяснил, что ему не удастся примирить моих идеалов со своим спокойствием. Но последняя капля переполнила чашу, когда как-то вечером он спросил меня, какое моё любимое стихотворение. Обрадованная, я принесла ему книгу и прочла “Песню открытой дороги” Уолта Уитмена. Увлечённая своим энтузиазмом, я не замечала, какое впечатление производит моё чтение, и, взглянув на него, поразилась при виде его искажённого яростью красивого лица.
– Какой вздор! – воскликнул он. – Этому человеку никогда не удавалось заработать себе на жизнь.
– Разве ты не видишь, – воскликнула я, – что им владели грёзы о свободной Америке?
– Будь прокляты грёзы!
И я поняла, что его грёзы об Америке ограничивалась десятками фабрик, создавших для него богатство. И он уяснил себе, что ему не удаётся примирить мои идеалы со своим спокойствием».
На том и расстались.
Президент США Т. Рузвельт был только на одном представлении Дункан, но сразу уловил духовную тонкость её натуры и говорил своим министрам:
– Она кажется мне такой же невинной, как дитя, тонущее в саду в утреннем свете своей фантазии.
В своём воображении Айседора создала страну всеобщего блага, люди в ней свободны, равны, красивы и счастливы. Они живут искусствами, главным из которых является всё преображающий танец.
В конце 1917 года Дункан связала свою мечту с Советской Россией.
– Отныне, – говорила она, – я буду лишь товарищем среди товарищей, я выработаю обширный план работы для этого поколения человечества. Прощай, неравенство, несправедливость и животная грубость старого мира.
Для начала она хотела создать школу танцев для детей «товарищей». Но в Новой России началась Гражданская война, и с планами «для этого человечества» пришлось подождать.
Сборы в дорогу. Как-то представитель Советской России в Лондоне Л.Б. Красин пошёл на одно из выступлений Дункан и был покорён исполнением артисткой «Славянского марша» П.И. Чайковского. После спектакля он встретился с танцовщицей, которая поделилась с ним своей мечтой. Дипломат с готовностью поддержал её план и попросил Айседору написать обращение к советскому правительству, что она и сделала:
«Я не хочу и слышать о деньгах за мою работу[39]. Я хочу студию для работы, дом для меня и моих учеников, простую еду, простые туники и возможность показать наши лучшие работы. Я устала от буржуазного коммерческого искусства.