Сочувствием к великой артистке и жертвенной женщине пронизаны строки воспоминаний писателя, посвящённые Дункан: «Я думаю, что тут ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора. Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для неё жертвой и болью. У неё не было никаких иллюзий, она знала, что время тревожного счастья будет недолгим, что ей предстоит пережить драматические потрясения, что рано или поздно маленький дикарь, которого она хотела воспитать, снова станет самим собой и сбросит с себя, быть может, жестоко и грубо тот род любовной опеки, которой ей так хотелось его окружить. Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием».
Элленс и его жена М. М. Милославская переводили на французский язык стихотворения Есенина и виделись с ним почти каждый день. Дункан попросила его прочитать перевод поэмы «Пугачёв». Прочитал. Айседоре не понравилась его декламация, и она обратилась с той же просьбой к мужу.
– Какой стыд для меня, – вспоминал Элленс, – когда я его услышал и увидел, как он читает! И я посмел прикоснуться к его поэзии! Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и её творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплёвывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя.
Элленс преклонялся перед великим поэтом и приложил немало усилий, чтобы издать на французском языке сборник стихотворений Есенина. Один экземпляр сборника Сергей Александрович взял в США, надеясь выпустить там подобный.
В сборник вошли поэмы «Пугачёв» и «Кобыльи корабли», а также шесть стихотворений. Остановимся на одном – «Песнь о хлебе». Стихотворение посвящено обмолоту зерна и интересно необычной концовкой:
Вот она, суровая жестокость,
Где весь смысл – страдания людей!
Режет серп тяжёлые колосья,
Как под горло режут лебедей.
Наше поле издавна знакомо
С августовской дрожью поутру.
Перевязана в снопы солома,
Каждый сноп лежит, как жёлтый труп.
На телегах, как на катафалках,
Их везут в могильный склеп – овин.
Словно дьякон, на кобылу гаркнув,
Чтит возница погребальный чин.
А потом их бережно, без злости,
Головами стелют по земле
И цепами маленькие кости
Выбивают из худых телес.
Никому и в голову не встанет,
Что солома – это тоже плоть!..
Людоедке-мельнице – зубами
В рот суют те кости обмолоть
И, из мелева заквашивая тесто,
Выпекают груды вкусных яств…
Вот тогда-то входит яд белёсый
В жбан желудка яйца злобы класть.
Все побои ржи в припёк окрасив,
Грубость жнущих сжав в духмяный сок,
Он вкушающим соломенное мясо
Отравляет жернова кишок.
И свистят по всей стране, как осень,
Шарлатан, убийца и злодей…
Оттого что режет серп колосья,
Как под горло режут лебедей.
То есть хлеб насущный человек получает через убийство живых организмов (колосьев и зёрен). Это порождает преступления в самом человеческом обществе. А потому первая заповедь Иисуса Христа («Не убий») должна распространяться на всё живое, что невозможно. Вот и живёт род людской в условиях суровой жестокости.
«Сергей Есенин, русский мужик». 26 сентября Сергей Александрович и Айседора отправились в США. Перед отплытием они сделали заявление для американской прессы. В нём подчёркивалось, что они не преследуют никаких политических целей, главное для них – искусство. Особо газеты выделяли следующий абзац заявления: «В нашем путешествии мы пересекли всю Европу. В Берлине, Париже и Лондоне мы не нашли ничего, кроме музеев, смерти и разочарования. Америка – наша последняя и самая большая надежда».
Дункан и Есенин плыли на океанском лайнере «Париж». В первый же час путешествия Сергей Александрович был сражён размерами помещений парохода: ресторан «площадью немного побольше нашего Большого театра», громадные залы специальных библиотек, комнаты для отдыха, танцевальный зал; огромнейший коридор, через который Есенин шёл минут пять. Апартаменты четы состояли из двух комнат, столовой и двух ванных комнат. По позднейшему признанию поэта, он сел на софу и громко расхохотался. Ему показался смешным и нелепым тот мир, в котором он жил в России: «Вспомнил про “дым отечества”, про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за “Русь”, как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию».
Атлантический океан лайнер «Париж» пересёк за шесть суток и 1 октября причалил к берегу в гавани Нью-Йорка. Дункан и Есенину не разрешили сойти с парохода, так как заподозрили в них агентов большевиков.
Капитан «Парижа» месье Мора разрешил супругам остаться на пароходе, избавив от унижения провести ночь в помещениях для эмигрантов на острове Эллис-Айленд. Комментируя задержание Есенина и Дункан, американские газеты сразу дали понять, что их искусство в стране доллара не нужно. «Нью-Йорк трибьюн» писала: «Дело в том, что эти неблагоприятные события[66] повлекли за собой появление этих самоварников на первых полосах газет, без чего их приезд вообще не был бы замечен».
Газеты писали в основном о Дункан, поминая Есенина лишь как её мужа. Внешне он репортёрам нравился. «Нью-Йорк геральд» писала:
«Её муж, гибкий, атлетически сложённый, с широкими плечами и тонкой талией. Есенин выглядит моложе своих 27 лет. В одежде он ничем не отличается от обычного американского бизнесмена, будучи в простом сером твидовом костюме.
Изадора заявила, что считает своего мужа величайшим из живущих русских поэтов. Он говорит, что предпочитает сочинять стихи о бродягах и попрошайках, но он не похож на них. Он, похоже, самый весёлый большевик, который когда-либо пересекал Атлантику».
Наутро 2 октября задержанных отвели в таможенный офис. Там их багаж тщательно исследовали. Старшие чинов ники всю одежду вывернули наизнанку и все карманы обшарили; даже бельё не избежало ощупывания и перетряхивания. Были рассмотрены все рукописи; все печатные материалы на русском языке конфисковали для последующего более детального просмотра. Все оркестровые и фортепианные ноты были перелистаны; у Дункан потребовали объяснений по содержанию её пометок на полях некоторых партитур.
По окончании этой тягостной процедуры Айседора говорила обступившим её газетчикам:
– Я чувствую себя так, как будто меня оправдали от обвинения в убийстве. Они, кажется, решили, что годичное пребывание в Москве сделало из меня кровожадную преступницу, готовую бросать бомбы по любому поводу. Они там задавали мне дурацкие вопросы, вроде: «Классическая ли вы танцовщица?» Я сказала им, что я не знаю, потому что мой танец слишком личный. Они хотели знать, как я выгляжу, когда танцую! Откуда мне знать? Я никогда не видела свой танец со стороны. Среди прочего вздора они желали знать, что Сергей и я думаем о Французской революции!
До того, как ступила ногой на Эллис-Айленд, я и в мыслях не держала, что человеческий разум способен мучить себя разгадками всех тех вопросов, которыми меня с такой скоростью обстреливали сегодня. Всё моё время в России я тратила на заботу о маленьких сиротах и обучение их моему искусству. Говорить или даже намекать, что я большевичка, – это чушь! Чушь!..»
С первого часа вступления на землю Америки Дункан пребывала в центре внимания соотечественников, Есенин из-за незнания английского языка отошёл в тень, хотя Айседора и не забывала в своих выступлениях и интервью представлять его репортёрам.
– Мы хотим, – убеждала Айседора журналистов, – рассказать американскому народу о бедных голодающих детях в России, а не о политике страны. Сергей не политик. Он гений. Он великий поэт. Мы прибыли в Америку с одной лишь мыслью и желанием – рассказать о русской душе и работать для восстановления дружеских отношений двух великих стран. Никакой политики, никакой пропаганды. Мы работаем только в области искусства. Мы верим, что душа России и душа Америки близки к тому, чтобы понять друг друга.
Мир-дружба, никакой политики, но всё же не удержалась и прошлась в адрес верхов США:
– Одна только вещь меня удивляет. Можно услышать, что американское правительство недолюбливает революционеров. А я всегда думаю, что наша великая страна началась с революции…
Америка с первых же шагов по её главному городу вызвала у Есенина раздражение и глубочайшую антипатию:
«Остановились в отеле[67]. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видно. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю – заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдёт?
Один раз вижу – на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце ёкнуло. Вот это слава! Через океан дошло. Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю – надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: “Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…”