В США в то время был введён запрет на продажу алкогольных напитков, но достать их не составляло проблемы. В основном это был самогон самого низкого качества. По словам Дункан, он мог убить слона. Есенина не убил, но здоровье его подорвал крепко. Вот каким увидел поэта Всеволод Рождественский почти сразу после возвращения его на родину: «Есенин радостно обнимал приятелей. Лицо его озарилось почти ребяческим восторгом. И только тогда, когда он подвинулся ближе к свету, стало ясно, как разительно изменился он. На нас глядело опухшее, сильно припудренное лицо, глаза были мутноваты и грустны. Меня поразили тяжёлые есенинские веки и две глубоко прорезанные складки около рта.
Выражение горькой усталости не покидало Есенина ни на минуту, даже когда он смеялся или оживлённо рассказывал что-нибудь о своих заграничных странствиях. В пылу разговора он вытащил из кармана свежую коробку папирос и попытался разрезать бандероль остриём ногтя. Руки его настолько заметно дрожали, что кому-то из присутствующих пришлось прийти ему на помощь».
Крайний эгоизм и тщеславие подтолкнули Есенина к хулиганству, которое он считал всего лишь саморекламой и говорил по этому поводу одному из своих приятелей:
– Да, я устраивал скандалы. Мне это было необходимо. Мне это было нужно, чтобы создать себе известность и чтобы они меня запомнили.
Сомнительная слава! Разве за такой славой ехал поэт на край света? Как писал Ходасевич, «свадебное путешествие Есенина и Дункан обернулось хулиганским турне по Америке, гнусной одиссеей, полной злоключений и провалов».
Под Новый год Есенин написал Айседоре следующую записку: «Милая Изадора, я не могу больше, хочу домой».
Оставаться дальше в Америке было бессмысленно: стихи здесь были не нужны, поэтические вечера не устраивались, с русской эмиграцией поэт не общался. Словом, тоска зелёная по Константинову, по Москве, по России.
В первые дни 1923 года Сергей Александрович написал стихотворение «Снова пьют здесь дерутся и плачут…», в котором вроде бы не совсем к месту помянул дом:
Защити меня, влага нежная,
Май мой синий, июнь голубой.
Одолели нас люди заезжие,
А своих не пускают домой…[71]
В начале января выступлений у Дункан не было, и десять дней супруги провели почти в домашней обстановке – Есенин работал. За эти дни он вчерне закончил поэму «Страна негодяев». Она о России периода Гражданской войны, но поэт упомянул в ней и Нью-Йорк, в котором писал поэму:
На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льёт.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жульё.
Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она – мировая биржа,
Вот они – подлецы всех стран.
Жёстко, умно и, что удивительно, – современно. Именно в наши дни мир воочию убедился в звериной сущности американского империализма. Но для великого поэта это было ясно уже на второй день по прибытии в Нью-Йорк: приветствуя статую Свободы, он произнёс:
– Бедная старая девушка, ты поставлена тут ради курьёза!
И вот финал супружеского турне: Дункан лишили гражданства США, ей и её супругу дали предписание покинуть страну. 11, 13 и 15 января она дала последние концерты в Карнеги-холле (Нью-Йорк). 2 февраля у неё был прощальный вечер в Лексингтон Опера-хаус. Зал стоя приветствовал её и пел «Интернационал». Четыре месяца имя Айседоры не сходило со страниц американских газет. Но на этот раз ни одна – ни одна! – газета не дала анонса последнего выступления великой танцовщицы на американской земле.
3 февраля супруги покинули США. Никаких денег Дункан не заработала, всё ушло на оплату фешенебельных номеров в гостиницах, на перебитую в них посуду и поломанную мебель. Дорого обошёлся и контрабандный алкоголь. Деньги на приобретение билетов на плавание из Америки в Европу Айседора взяла в долг у Париса Зингера.
Репортёрам, сбежавшимся на пирс, Дункан заявила:
– Америка не ценит искусство. От одного края страны до другого всё заставили чудовищными рекламными щитами. Рекламные щиты – вот подлинно американское искусство, искусство продавать вместо того, чтобы наслаждаться прекрасным.
В сотый раз Дункан подчеркнула:
– Мой муж и я – революционеры. Каждый художник должен быть революционером. Лучше свобода, чёрный хлеб и водка в России, чем жизнь при вашем капитализме.
На вопрос журналистов, когда её снова ждать в Америке, Айседора отрезала:
– Я никогда сюда не вернусь!
«Больно и тошно». В Европу Дункан и Есенин возвращались на лайнере «Джордж Вашингтон». На четвёртый день плавания Сергей Александрович разразился письмом А.Б. Кусикову, который находился в Париже:
С. Есенин и А. Дункан на лайнере «Джордж Вашингтон»
«Милый Сандро!
Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоём с Изадорой.
Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестёр, то плюнул бы на всё и уехал бы в Африку или ещё куда-нибудь.
Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а ещё тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.
Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.
Слушай, душа моя! Ведь и раньше ещё, там, в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь – теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь. Ну да ладно, оставим этот разговор про Тётку. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно».
В противоположность разочаровавшемуся супругу, Дункан по-прежнему связывала свои надежды и планы с Советской Россией. Но измученная постоянными пьянками и скандалами супруга телеграфировала подруге Мэри Дести: «Если хочешь спасти мою жизнь и рассудок, встречай меня в Париже». Встретила. И что же узрела?
«Четверо стюардов бережно вынесли что-то напоминающие груду мехов. Когда они поставили свою кладь вертикально, бесценный груз оказался Есениным в меховой шубе и высокой меховой шапке» (Б. Соколов).
После тяжёлого похмелья лицо поэта было свирепо. Представив супруга подруге, Айседора предупредила её: он немножко эксцентричен. По своему адресу Дункан заявила с отчаянием в голосе:
– Мэри, Мэри, наконец ты приехала меня спасать! Не пытайся ничего понять, я объясню тебе всё потом. Только что бы ты ни делала, забудь о том, что я великая актриса. Я просто интеллигентный человек, который преклоняется перед гением Сергея Есенина. Художник – это он, он – великий поэт. Ты всё поймёшь позже, уверяю тебя.
Остановились в отеле «Крийон». К вечеру Есенин пришёл в себя. Устроили совместный ужин, на котором Сергей Александрович совершенно покорил подругу Дункан. Мэри с удивлением говорила:
– Сергей читал свои стихотворения и выглядел как молодой бог, сошедший с Олимпа, оживший персонаж с картины Донателло, танцующий фавн. Он ни секунды не был в покое, прыгал в экстазе туда и сюда, то и дело бросался на колени перед Изадорой, клал свою кудрявую голову на её колени, как маленький ребёнок, а она любовно гладила его волосы.
Но, как говорится, недолго музыка играла. 14 февраля Есенин исчез. Вернулся в полубезумном состоянии и начал всё крушить. М. Дести вспоминала:
Костя и Таня Есенины
– Отель был взбудоражен. Говорили, что несколько постояльцев выбежали в одном белье, опасаясь, что началась новая война и отель бомбят. В самом деле, было похоже, что в номер попала бомба: кровати сломаны, пружины на полу, простыни разорваны в клочья, зеркала и стёкла разбиты на мелкие кусочки.
Есенина смогли скрутить только шестеро полицейских. В участке его освидетельствовал врач и поставил диагноз: эпилепсия. Дункан он сказал, что её мужа выпустят только в одном случае – если он немедленно покинет Францию. Вечером Сергей Александрович выехал в Берлин. Но до отхода поезда на перроне вокзала успел дать интервью вездесущим американским репортёрам:
– Я еду в Россию повидать двух моих детей от прежней жены… Я не видел их с тех пор, как Айседора увезла меня из моей России. Меня обуревают отцовские чувства. Я еду в Москву обнять своих отпрысков. Я всё же отец.
Словом, образцовый семьянин, истосковавшийся по детям, которых в Москве изредка вспоминал, перебрав лишнего и исповедуясь журналистам, забывший, что у него три, а не два ребёнка.
– Это Дункан отправила вас в Россию? – уточнили репортёры, намекая на разрыв супружеского союза.
Есенин согласился, что покидает Париж не по своей воле, но уверил журналистов, что Айседора последует за ним.
– Вы воссоединитесь?
– Нет, я не буду жить с ней даже за все деньги, которые есть в Америке. Как только я приеду в Москву, я подам на развод. Был дураком. Я женился на Дункан ради её денег и возможности попутешествовать. Но удовольствия от путешествия я не получил. Я обнаружил, что Америка – страна, где не уважают искусство, где господствует один тупой материализм. Американцы думают, что они замечательный народ, потому что они богаты, но я предпочитаю бедность в России.
Конечно, репортёры спросили о дебоше в отеле. Есенин, пожав плечами, заявил:
– А!.. Это моя жена устроила в гостинице торжество в честь возвращения во Францию из вашей дикой Америки. Меня вдруг охватила жажда самовыражения. Что поделаешь?