Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.
О возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
Я сердцем никогда не лгу,
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством.
Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.
И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными – кладбища и хаты.
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Это золото осеннее,
Эта прядь волос белёсых –
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.
Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи.
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.
Я хотел, чтоб сердце глуше
Вспоминало сад и лето,
Где под музыку лягушек
Я растил себя поэтом.
Там теперь такая ж осень…
Клён и липы в окна комнат,
Ветки лапами забросив,
Ищут тех, которых помнят.
Их давно уж нет на свете.
Месяц на простом погосте
На крестах лучами метит,
Что и мы придём к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги,
Перейдём под эти кущи.
Все волнистые дороги
Только радость льют живущим.
Дорогая, сядь же рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Мне грустно на тебя смотреть,
Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.
Чужие губы разнесли
Твоё тепло и трепет тела.
Как будто дождик моросит
С души, немного омертвелой.
Ну что ж! Я не боюсь его.
Иная радость мне открылась.
Ведь не осталось ничего,
Как только жёлтый тлен и сырость.
Ведь и себя я не сберёг
Для тихой жизни, для улыбок.
Так мало пройдено дорог,
Так много сделано ошибок.
Смешная жизнь, смешной разлад.
Так было и так будет после.
Как кладбище, усеян сад
В берёз изглоданные кости.
Вот так же отцветём и мы
И отшумим, как гости сада…
Коль нет цветов среди зимы,
Так и грустить о них не надо.
Ты прохладой меня не мучай
И не спрашивай, сколько мне лет,
Одержимый тяжёлой падучей,
Я душой стал, как жёлтый скелет.
Было время, когда из предместья
Я мечтал по-мальчишески – в дым,
Что я буду богат и известен
И что всеми я буду любим.
Да! Богат я, богат с излишком.
Был цилиндр, а теперь его нет.
Лишь осталась одна манишка
С модной парой избитых штиблет.
И известность моя не хуже, –
От Москвы по парижскую рвань
Моё имя наводит ужас,
Как заборная, громкая брань.
И любовь, не забавное ль дело?
Ты целуешь, а губы как жесть.
Знаю, чувство моё перезрело,
А твое не сумеет расцвесть.
Мне пока горевать ещё рано,
Ну, а если есть грусть – не беда!
Золотей твоих кос по курганам
Молодая шумит лебеда.
Я хотел бы опять в ту местность,
Чтоб под шум молодой лебеды
Утонуть навсегда в неизвестность
И мечтать по-мальчишески – в дым.
Но мечтать о другом, о новом,
Непонятном земле и траве,
Что не выразить сердцу словом
И не знает назвать человек.
Вечер чёрные брови насопил.
Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?
Не храпи, запоздалая тройка!
Наша жизнь пронеслась без следа.
Может, завтра больничная койка
Упокоит меня навсегда.
Может, завтра совсем по-другому
Я уйду, исцелённый навек,
Слушать песни дождей и черёмух,
Чем здоровый живёт человек.
Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.
Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.
Расскажу, как текла былая
Наша жизнь, что былой не была…
Голова ль ты моя удалая,
До чего ж ты меня довела?
Глава 5. «Было хорошо, было счастье»
«Ведь Есенин один». Осенью 1920 года у Н. Вольпин появилась соперница (но пока об этом не знали ни Надежда, ни Есенин) – Галина Бениславская. Впервые она увидела Сергея Александровича 4 ноября в Большом зале Консерватории на вечере «Суд над имажинистами». Помещение не отапливалось, но молодёжь, заполнившая зал, была оживлённа и весела: смеялись, спорили, переругивались из-за мест. Вдруг Галя ощутила на себе чей-то взгляд. «Нахал какой-то, мальчишка, поэтишка какой-нибудь», – подумала она. Поэтишка вышел на сцену. Короткая оленья куртка нараспашку, руки в карманах брюк, золотые волосы. Слегка откинув голову, начал читать:
Дождик мокрыми вётлами чистит
Ивняковый помёт по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев, –
Я такой же, как ты, хулиган…
С. Есенин
– Он весь стихия, – вспоминала Бениславская, – озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, ветру бы у Есенина призанять удали… Что случилось, я сама ещё не знала. Было огромное обаяние в его стихийности, в его полубоярском, полухулиганском костюме, в его позе и манере читать, хотелось его слушать, именно слушать ещё и ещё.
Вернувшись на своё место, поэт опять посмотрел на девушку, привлёкшую его внимание. Долгий взгляд был внимательным и любопытным, но теперь он не раздражал Галю, от её недавнего негодования и следа не осталось.
Бениславская стала постоянной посетительницей всех выступлений поэта: «С тех пор на всех вечерах, всё, кроме Есенина, было как в тумане». И апофеоз чувств: «С того дня у меня в “Стойле” щёки всегда как маков цвет. Зима, люди мёрзнут, а мне хоть веером обмахивайся. И с этого вечера началась сказка».
О жизни Галины Артуровны Бениславской до её встречи с Есениным мы знаем со слов её подруги Я.М. Козловской, дочери видного большевика. Янина дружила с Галей с четвёртого класса гимназии, и секретов друг от друга у них не было.
Мать Бениславской – грузинка, отец – обрусевший француз Карьер. Мать была психически больна. Девочку взяла на воспитание её сестра Н.П. Зубова. Муж Нины Поликарповны, Артур Казимирович Бениславский, удочерил Галю и дал ей хорошее образование.
Под влиянием родителей Янины, старых большевиков, Галя в мае 1917 года вступила в партию. Окончив гимназию, она уехала в Харьков и поступила там на естественный факультет университета. Когда город заняли белые, Бениславская покинула его и направилась в сторону красных. Её задержали. Девушку спас случай. В штабе белых оказался её приёмный отец. Он выдал Гале удостоверение сестры милосердия Добровольческой армии. С этим документом Галя стала пробираться к красным. Сохранились её записки о перипетиях этого нелёгкого предприятия.
Г. Бениславская
«28 августа я выехала из Харькова в качестве сестры милосердия. В Белгороде я пересела на вспомогательный поезд № 2 (поруч. Залесский), доехала к 6 часам до Ржавы. На вспомогателе я ехала с жительницей г. Обояни (курсисткой) и её братом. Я и курсистка ехали на площадке – в вагоне лежали пьяные до бесчувствия офицеры-вспомогатели. Поручик Залесский – “Вова”, как он отрекомендовал себя, – студент-технолог Петроградского института. Я ехала с командировкой сестры в Кабардинский по