К Наде подошёл знакомый журналист и добавил горечи к её наблюдениям:
– Не налюбуюсь этой парой! Столько преданной чистой любви в глазах этой юной женщины!
В сентябре Галя узнала, что Есенин разводится с З. Райх, и записала в дневнике: «Для меня ясно, что раз никаких внешних преград нет, то я пойду на всё».
5 октября развод состоялся. В этот день Бениславская получила от любимого следующую записку:
«Милая Галя! Я очень и очень бы хотел, чтобы Вы пришли сегодня ко мне на Богословский к 11 часам. Буду ждать Вас! За д… Спасибо. Без».
Захар Прилепин так расшифровал эту «тайнопись»: «д» – девственность; «Без» – без вранья, без дураков, самым серьёзным образом, спасибо за сохранённую девственность (Бениславской было двадцать четыре года).
Через два дня Есенин и Галя вновь встретились. Сергей Александрович подарил Бениславской Библию, в которой был отчёркнут следующий стих: «И нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце её – силки, руки её – оковы; добрый пред Богом спасётся от неё, а грешник уловлен будет ею» (Екклезиаст, 7:26).
Лишив девственности Вольпин, Есенин сразу заявил ей: «Каждый за себя». Галине свой афоризм не решился повторить, сослался на Библию: видишь, мол, какая паскуда женщина, даже по святому писанию! Так что особо на меня не рассчитывай. Случилось это через день после знакомства Есенина с Айседорой Дункан, после чего Бениславская и Вольпин отошли для Сергея Александровича на второй план – буквально запас на случай острой нужды.
Галина Артуровна пока об этом не знала и предавалась тяжёлым раздумьям по поводу потери своей девственности:
«Я сейчас вспомнила, как тогда, подъезжая из “Стойла” на извозчике с Есениным (это было во второй раз – 25 октября, в день именин), я подумала: “Ну вот, началось и уже повторилось, а дальше – опять видеться и… – как всегда и все – „любовница“”, и какое-то чувство скуки и неудовольствия промелькнуло. И это тогда, когда я была и чувствовала себя счастливой. И я знаю, что затянись это – скука выплыла бы, даже при той любви, которая была.
А вот не случилось, и я не могу примириться с мыслью, что всё прошло, мне недостаточно двух дней[88]. А тогда странное было чувство – до сих пор не могу понять его: мелькнул образ его, подходящего ко мне не так, как в “Стойле” (с дружеским любопытством), а как к “любовнице”, и образ меня самой, ожидание его ласки. И стало скучно и страшно, показалось, что в этом растворится самое ценное в его отношении. Была какая-то бессильная нежность и вместе с ней мысль: “А что я „с ним“ буду делать, когда он придёт ко мне?”; странное какое-то чувство, не то неловкости, не то скуки. Вот и сейчас никак не могу поймать: что же это было? Но что было – ясно помню».
То есть после интимного сближения с Есениным Галина Артуровна была в полной растерянности и пыталась осмыслить, что же произошло и что последует дальше? А дальше было полное отстранение любимого. Тут кстати до Бениславской дошли городские сплетни о связи Сергея Александровича с заморской знаменитостью. Для романтической девушки это был гром среди ясного неба, и она впала в прострацию, а придя в себя, поведала свои печали единственному лучшему другу – дневнику:
«Бушующего огня больше нет, есть спокойное ровное пламя. И правда, уже нету того накала страстей, уже не подкашиваются ноги и не останавливается сердце при его появлении, но просто живёшь с этим чувством, иногда лишь поражаясь его силе – ведь думала, что прошло и отпустило, а нет, просто перешло в другую плоскость. И не мучаешься больше.
Но иногда так становится тяжко, что, кажется, на луну завыла бы или умерла. А потом понимаешь: умрёшь – и оставишь себя без счастья хоть изредка видеться с ним, разговаривать, как бы невзначай прикасаться к руке, слышать “Привет” и втайне надеяться, что он и правда рад тебя видеть… И всё это даёт силы жить дальше, и всё это называется банальным и затёртым, но таким святым словом “любовь”».
В ожидании чуда. Дневник в буквальном смысле стал для Бениславской спасением от тягостных дум и трагических намерений. Отведя душу в дневниковой записи, Галина Артуровна вновь обретает ясность мысли и душевное равновесие. Это помогало жить. Итак, дневник:
01.01.22. «Хотела бы знать, какой лгун сказал, что можно быть не ревнивым! Ей-богу, хотела бы я посмотреть на этого идиота! Вот ерунда! Можно великолепно владеть, управлять собой, можно не подавать вида, больше того – можно разыгрывать счастливую, когда чувствуешь на самом деле, что ты – вторая; можно, наконец, даже себя обманывать, но всё-таки, если любишь так по-настоящему – нельзя быть спокойной, когда любимый видит, чувствует другую».
И как заклинание: «Буду любить, буду кроткой и преданной, несмотря ни на какие страдания и унижения».
31.01.22 «Как он “провожал” тогда ночью, пауки ползали, тихо, нежно, тепло. Проводил, забыл, а я не хочу забывать. Ведь Есенин один».
Это воспоминание о той ночи, когда Галя стала женщиной. Глагол «провожал» взят в кавычки, по-видимому, потому, что любимый не столько провожал жертву его утех, сколько выпроваживал. В Богословском переулке Сергей Александрович жил вместе с Мариенгофом, который мог прийти с минуты на минуту, так как у друзей был уговор ночевать дома.
01.02. «Всю ночь было мучительно больно. Несмотря на усталость, на выпитое, не могла спать. Как зуб болит – мысль, что Есенин любит эту старуху и что здесь не на что надеяться. И то, что едут с ней. И сознание, несмотря на уверения Яны и Ани, что она интересна, может волновать и что любит его не меньше, чем я. Казалось, что солнце и то не светит больше, всё кончено. И все усилия направила, чтобы победить в себе это, чтобы снова полюбить жизнь, молодость, снова почувствовать задор».
И решение: «Любить Есенина, всегда быть готовой откликнуться на его зов – и всё, и – больше ничего. Всё остальное во мне для себя сохраню и для себя израсходую. А за то, что было – всегда буду его помнить и всегда буду хорошо вспоминать».
Зная непостоянство поэта в отношениях с женщинами, Бениславская не верила в продолжительность его увлечения «старухой»!
«Когда пройдёт [чувство] и уйдёт Дункан, тогда, может быть, может, вернётся. А я если даже и уйду физически, душой всегда буду его.
Грустно, грустно.
О, жизнь без завтрашнего дня,
Ловлю измену в каждом слове,
И убывающей любови
Звезда восходит для меня»[89].
Галина привлекла внимание Есенина зелёными глазами. Были у неё и другие внешние достоинства, которые после ухода Есенина уже не радовали её: «Сейчас прошли две соседки по комнате, “любовались” моими волосами (я сижу с распущенными – мыла их). И опять делается мучительно грустно. Я теперь совершенно не выношу, когда мне говорят, что у меня красивые глаза, брови, волосы. Ничем мне нельзя сделать так больно, так мучительно больно, как этим замечанием….Боже мой, да зачем мне это, зачем, если этого оказалось мало».
Чтобы заглушить своё чувство к любимому, Галина Артуровна уехала из Москвы. На некоторое время это помогло: «И моё отношение к жизни и ко всему преобразилось. Вот я поняла, что в жизни не один Есенин, что его можно и надо любить, как главное, но любить именно бескорыстно, не жадной любовью, требующей чего-то от него. И вместе с тем поняла, что есть жизнь и вне его, и что она не теряется даже в сравнении с ним, она, правда, другая. И нельзя всё, всё соединять в нём».
Бениславская, женщина решительная, попыталась на практике осуществить свою мысль о возможности жизни без Есенина и с горечью убедилась, что это не для неё: «Пожара уже нет, есть ровное пламя. И не вина Есенина, если я среди окружающих не вижу людей, все мне скучны, он тут ни при чём. Я вспоминаю, когда я “изменяла” ему с И., и мне ужасно смешно. Разве можно изменить человеку, которого “любишь, больше, чем себя?” И я “изменяла” с горькой злостью на Есенина и малейшее движение чувственности старалась раздувать в себе».
Но все старания Галины Артуровны оказались тщетными. «Эксперимент» показал ей, что она однолюбка, и Есенин её судьба.
Сергей Александрович как раз в эти дни (17 марта) подал заявление на имя наркома просвещения А.В. Луначарского с просьбой о ходатайстве перед Народным комиссариатом иностранных дел о выдаче ему заграничного паспорта. Узнав об этом, Галина лишилась покоя. А Есенин, обеспечивая тылы, перед отъездом за границу встретился с Н. Вольпин и Бениславской. Последняя записала 13 апреля:
«Так любить, так беззаветно и безудержно любить. Да разве это бывает? Да разве так бывает? А ведь люблю и не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни. Если бы для него надо было умереть – не колеблясь, а если бы при этом знать, что он хотя бы ласково улыбнулся, узнав про меня, смерть стала бы радостью.
Вот сегодня – Боже мой, всего несколько минут, несколько задушевных, нет, даже не задушевных, а искренних фраз, несколько минут терпеливого внимания – и я уже ничего, никого, кроме него, не вижу. Я могу сама – первая, уйти, отойти, но я уже не уйду внутренне.
Вот часто как будто уляжется, стихнет, но стоит поманить меня, и я по первому зову – тут. Смешно, обречённость какая-то. И подумать – я не своя, а во власти другой, не моей воли, даже не замечающей меня».
12 апреля Есенин участвовал в литературном диспуте. На нём была Яна, подруга Галины, и доложила ей:
– Он с Айседорой, и никого не видел. Это всерьёз и надолго.
Имя удачливой соперницы разбередило все чувства Бениславской и заставило её признать, что «старуха» оказалась на недосягаемой для неё высоте: «Айседора, именно она, а не я предназначена ему, а я для него – нечто случайное. Она – роковая, неизбежная. Встретив её, он должен был всё, всё забыть, её обойти он не мог. И что бы мне ни говорили про старость, дряблость и пр., я же знаю, что именно она, а не другая, должна была взять, именно взять его. И если бы я встретила его задолго до А