«Ясно? Понятно? Значит?» Чтобы отвлечься от невесёлых дум о себе и о Есенине, Галина Артуровна решила съездить в деревню к хорошим знакомым. Это было по пути в Константиново, и она наметила заглянуть и туда, о чём 25 декабря поставила в известность Сергея Александровича: «Пишу с Рязанского вокзала, еду на четыре дня в Константиново».
Явление Бениславской в Константиново запомнилось младшей сестре поэта Шуре:
– Рано утром мы увидели – какая-то тётка из-под горы идёт. Оказалось, что это Галя. На пароходе она отправилась с кем-то из знакомых в Астрахань, но на пристани в Кузьминском сошла и берегом пришла к нам.
27 декабря Галина Артуровна сообщала Есенину о том, как приняли её в его пенатах: «Я сейчас сижу в Константинове у Ваших в новом доме, только что пили чай, о Вас толковали. Отцу все Ваши последние стихи нравятся: “Хорошо стал писать, а раньше имажинистом понять трудно было”. Я тут окончательно за Катину сноху прослыла. Даже Ваша мать уже не даёт бесславить меня: сегодня утром Костя и Шура заметили, что у меня зелёные глаза, и стали дразниться при ком-то из деревенских, ну и досталось им за это от Татьяны Фёдоровны».
Утром 28 декабря в хорошем настроении Галина Артуровна покинула Константиново, а днём на её московский адрес пришла телеграмма:
«Москва, Брюсовский, дом “Правды”, 27. Бениславской
МСК Ленинграда 103 522, 12. 28. 1651
Сообщите Наседкиным. Сергей умер – Эрлих».
Что здесь показательно? Эрлих обращается не к жене покойного, а к его бывшей сожительнице. То есть Бениславской он отводил более значимую роль в жизни поэта, чем Софье Андреевне.
Галины Артуровны в это время в Москве не было. О смерти Есенина она узнала с опозданием в три дня и не успела даже на похороны. Гибель Сергея Александровича Бениславская приняла как оправдание его несложившейся жизни: «Да, Сергунь, всё это была смертная тоска, оттого и был такой, оттого так больно мне. И такая же смертная тоска по нём у меня. Все и всё ерунда, тому, кто видел по-настоящему его, – никого не увидеть, никого не любить. А жизнь однобокая тоже ерунда. И общественность, и все – всё есть, когда всё существо живёт; так, по крайней мере, для меня, тогда расцветают все мои данные, всё во мне заложенное. Малюсенькая “надеждочка” осуществилась, но это непоправимо».
Женщина волевая, Бениславская, выйдя из шокового состояния, попыталась разобраться в случившемся, понять, почему любимый наложил на себя руки:
Причины:
1. Болезнь. Такое состояние, когда временами мутит в голове и всё кажется конченым и беспросветным.
2. Полное одиночество – ни сестёр (Катя была потеряна для него, а Шура – ребёнок), ни родителей (они ему чужие), ни жены (много женщин, и у них или своя жизнь, или не интересны ему), ни друзей, ни (это очень важно было Сергею) детей.
3. Оторванность от жизни страны – только пилигрим, а не участник её[121].
4. Житейские тяготы. Нужна квартира, её нет, нужны деньги – из-за них приходится мыкаться по редакциям. И при этом со всех сторон долги и со всех сторон требуют и требуются деньги старикам, сёстрам, Толстой… И тут же – некуда голову приклонить. Толстую не любил, презирал и, убедившись в этом, разошёлся; своего дома нет, жить по знакомым с его состоянием он не мог. И в конечном итоге – некуда деться.
Сел, подытожил, что ждёт в будущем и ради чего можно принять это? Ради стихов, ради того, чтобы дать больше, чем дано. А дал не то, что мог бы дать, об этом он сам сказал («Русь уходящая»). Наверстать и исправить в сложившихся условиях казалось невозможным. Не успокоился, простившись с молодостью, как-то перебродив за эти один-два года, мог найти другие ценности в жизни.
Несомненно, мысли о конце у него не раз бывали. Взять хотя бы стихотворение:
Ну, целуй меня, целуй.
……………………….
Не в ладу с холодной волей
Кипяток сердечных струн.
Но было и другое:
Но, обречённый на гоненье,
Ещё я долго буду петь…
Что такие моменты бывали, видно по стихам, но в них же видны и другие:
Мне пока умирать ещё рано,
Ну а если есть грусть – не беда!
Нельзя всё оценивать, подгоняя к случившемуся концу. Как и у всех – настроения чередовались, отчаяние и безразличие сменялись радостью. Во многих стихах, правда, есть грусть, но она не от отчаяния, а скорее от любви к жизни и невозможности примириться со знанием, что всё имеет свой предел, что, как ни радей, всё равно оборвётся.
Полгода со дня кончины любимого Бениславская мучилась над решением главного для неё вопроса: жить или не стоит? В конце концов поняла, что жизнь без него не имеет для неё смысла. Никто другой Есенина не заменит, да и никто ей не нужен. Есенин один и неповторим, как тот цветок, о котором он писал незадолго до ухода из жизни: «Цветы мне говорят прощай». Ей – тоже!
Принятое решение Галина Артуровна зафиксировала 25 июля 1926 года в дневнике:
«Вот мне уже наплевать, и ничего не надо, даже писать хочется, но не очень. Мне кажется, месяца нет, даже недели, так и пройдёт, пройдёт даже жалость.
Уходи и ты. Довольно
Ты терпел, несчастный друг,
От его тоски невольной,
От его невольных мук.
То, что было, миновалось,
Ваш удел на всё похож:
Сердце к правде порывалось,
Но его сломила ложь.
Лучше смерть, нежели горестная жизнь или постоянно продолжающаяся болезнь. Ясно? Понятно? “Очень даже просто”. Значит? Ау, Уа! Полгода во всех состояниях – думаете, и всё тот же вывод? Ну так… Гоп, как говорится, а санатория – “его ж ерунда”. Ну отсрочила на месяц, полтора, а читали, что лучше смерть, нежели. Ну, так вот, вот…
Сергей, я тебя не люблю, но жаль “То до поры, до времени”».
Старшей сестре Сергея Александровича писала в эти же дни: «Я прекрасно знаю, что могила – это не Сергей, его нет нигде, во всём мире нет и не может быть его. Чего ж я, дура, смотрю с безумной болью на карточку, чего ж я ищу в этой карточке – ведь всё равно его нет со мной, его нет вообще нигде. Зачем же возвращаться к этому, почему не уйти и зачем оглядываться в эту ужасную пустоту».
И Галина Артуровна, человек деловой и решительный, начала готовиться к тому, что считала предначертанным ей судьбой.
Привела в порядок оставшиеся у неё части архива Есенина, написала воспоминания о нём и отправила в Константиново Серёжку, при виде которого каждый раз пронизывало сердце.
3 октября Бениславская написала завещание: «Всё на нижней полке этого шкафчика – Шурке, лично ей. И ей же – непременно самовар, пусть иногда вспоминает, как мы все с Сергеем за ним чай пили. Вообще же все мои вещи и обстановку, если это возможно (чёрт их знает, какие у нас законы для таких безродных, как я!), все тоже Шурке».
Через три месяца Галина Артуровна исполнила своё намерение. Перед самоубийством (на могиле Есенина) написала на папиросной коробке:
«“Самоубилась” здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского[122] и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу.
Если финка будет воткнута после выстрела в могилу – значит, даже тогда я не жалела. Если жаль – заброшу её далеко… 1 осечка».
Какая сила воли и духа! Не испугалась, не раздумала – со второго выстрела получилось. Финка лежала рядом, то есть выстрел был наповал.
Но и в смерти исстрадавшуюся женщину оскорбили: в морге кто-то содрал с пальца кольцо – единственный подарок Галине Артуровне от Есенина.
Глава 6. «Живу с нелюбимой»
Знаковый месяц. 9 марта на одну из есенинских вечеринок пришёл писатель Б.А. Пильняк. С ним была внучка Л.Н. Толстого – Софья Андреевна. Борис Андреевич не задержался в гостях, а его партнёрша осталась и позднее вспоминала:
– Засиделись мы допоздна. Чувствовала я себя весь вечер как-то особенно радостно и легко. Мы разговорились с Галей Бениславской и с сестрой Сергея – Катей. Наконец я стала собираться. Было очень поздно. Решили, что Есенин пойдёт меня провожать. Мы вышли с ним вместе на улицу и долго бродили по ночной Москве. Эта встреча и решила мою судьбу.
На этой же прогулке великий поэт сделал Софье Андреевне предложение. Так она была хороша? Да нет. Выше среднего роста, сутуловатая, с бровями, нависшими над серовато-голубыми глазами. Писатель Н. Никитин говорил:
– Толстая была истинная внучка своего деда. Даже обличьем поразительно напоминала Льва Николаевича.
С. Толстая
С ним был согласен и Ю. Либединский:
– В облике этой девушки, в округлости её лица и проницательно-умном взгляде небольших, очень толстовских глаз, в медлительных манерах сказывалась кровь Льва Николаевича. В её немногословных речах чувствовался ум, образованность.
Ум и образованность – это, конечно, хорошо, соглашался поэт, но не для женщин, и так выражал своё кредо по этому вопросу: «Мне бы ту сисястую, она вроде поглупей…» Нет, не внешностью (а других достоинств в женщинах Есенин не ценил) очаровала Толстая Сергея Александровича, а… фамилией и родством с великим писателем земли русской.
Через четыре дня после знакомства Есенин пьяный закатился ночью к Софье Андреевне (Померанцев переулок, дом 3, квартира 8). Был с И. Приблудным. Она безропотно приняла их, утром накормила, сходила за пивом и почистила их одежду. Сергею Александровичу это понравилась. Тут явился и Пильняк. Есенин благодушно заявил ему:
– Ты её люби. Я всю ночь тут спал, а между нами ничего не было. Она тебе верна.