Позднее, под впечатлением ночи, проведённой у Толстой, поэт записал в её альбом:
Никогда я не забуду ночи,
Ваш прищур, цилиндр мой и диван.
И как в вас телячьи пучил очи
Всем знакомый Ванька и Иван.
Никогда над жизнью не грустите,
У неё корявых много лап,
И меня, пожалуйста, простите
За ночной приблудный пьяный храп.
Свои ухаживания за Софьей Андреевной Есенин тут же сделал достоянием гласности. На очередную пирушку он пригласил А.А. Берзинь, одну из своих «нянек» и покровительниц. По голосу поэта Анна Абрамовна сразу поняла, что он пьян. Идти не хотелось. Есенин с обидой заявил:
– Я за тобой приползу. Пойми, что я женюсь, и тут моя невеста.
– Какая невеста? – была ошарашена Берзинь.
– Толстая Софья Андреевна[123], – торжественно ответил Сергей Александрович.
– А Льва Николаевича там нет? – пошутила Анна Абрамовна.
Тут трубку телефона взяла Бениславская и всё объяснила. Пришлось ехать. И вот она в Брюсовском переулке, дом 2/14.
«Поднимаясь к дверям квартиры, в которой жили Есенины и Бениславская, я слышу, как играют баянисты. Их пригласил Сергей Александрович из театра Мейерхольда. В маленькой комнате и без того тесно, а тут три баяна наполняют душный, спёртый воздух могучей мелодией, которую слушать вблизи трудно. Рёв и стон».
В комнате Бениславская, Наседкин, Пильняк, сёстры Есенина и его двоюродный брат, Толстая. Берзинь усаживают между Пильняком и Софьей Андреевной. Сергей Александрович пьян, суетлив и счастливо улыбающийся. Он сидел на диване и с торжеством смотрел на Анну Абрамовну.
А.А. Берзинь рассказывала позже:
«Я поворачиваюсь к Софье Андреевне и спрашиваю:
– Вы действительно собираетесь за него замуж?
Она очень спокойна, и её не шокирует такой гам, царящий в комнате.
– Да, у нас вопрос решён, – отвечает она и прямо смотрит на меня.
– Вы же видите, он совсем невменяемый. Разве ему время жениться, его в больницу надо положить. Лечить его надо.
– Я уверена, – отвечает Софья Андреевна, – что мне удастся удержать его от пьянства.
– Вы давно его знаете? – задаю я опять вопрос.
– А разве это играет какую-нибудь роль? – Глаза её глядят несколько недоумённо. – Разве надо обязательно долго знать человека, чтобы полюбить его?
– Полюбить, – тяну я, – ладно полюбить, а вот выйти замуж – это другое дело…»
Прервав разговор, Софья Андреевна подошла к жениху и попыталась приласкать его. Есенин грубо отбросил её руку и грязно выругался. Толстая спокойно вернулась на своё место, а Бениславская начала «лечить» любимого: она налила стакан водки и подала ему. Катя и Берзинь согласно закивали головами: пусть лучше напьётся и уснёт, чем будет безобразничать. Так и случилось.
В начале марта Есенин побывал на Лубянке: его вызывали в ВЧК по делу А. Ганина, человека весьма ему близкого. Всё обошлось благополучно, но на всякий случай он решил быть подальше от этой серьёзной организации и собрался на Кавказ. 26 марта Сергей Александрович устроил прощальный вечер. Софья Толстая была на нём уже на правах близкого друга поэта и рассказала о нём в письме М. Шкапской, своей ленинградской подруге:
«Вы помните эту длинную белую комнату, яркий электрический свет: на столе груды хлеба с колбасой, водка, вино. На диване в ряд, с серьёзными лицами – три гармониста – играют все – много, громко и прекрасно. Людей немного. Всё пьяно. Стены качаются, что-то стучит в голове.
На диване и на коленях у меня пьяная, золотая, милая голова. Руки целует, и такие слова – нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать.
Вы знаете, когда он становился и вскидывал голову – можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен. Милая, милая, если бы Вы знали, как я глаза свои тушила! А потом опять ко мне бросался. И так всю ночь. Но ни разу ни одного нехорошего жеста, ни одного поцелуя. А ведь пьяный и желающий. Ну, скажите, что он удивительный!»
Шкапскую шокировала столь быстрая переориентация подруги с Пильняка на Есенина, и она со всей откровенностью сказала, что думает о последнем как о поэте, а главное, как о человеке:
«Не знаю, почему, Сонюшка, но не лежит у меня душа к Есенину, как-то больно и нехорошо от мысли, что Вы как-то связаны с ним…
Есенина как человека нужно всё-таки бежать, потому что это уже нечто окончательно и бесповоротно погибшее, – не в моральном смысле, а вообще в человеческом. Потому что уже продана душа чёрту, уже за талант отдан человек, – это как страшный нарост, нарыв, который всё сглодал и всё загубил. Сергей Есенин – талантище необъятный, песенная стихия, – но он так бесконечно ограничен».
Ленинградская подруга Софьи Андреевны верно поставила «диагноз» на человечность Есенина. Действительно, он полностью замкнулся на поэзии, и до всего остального ему и дела не было. А это привело к беспредельному эгоизму и представлению о себе как о центре вселенной, вокруг которого должны крутиться все обойдённые талантом и млеть от счастья, созерцая пророка Есенина.
7 июня Есенин уехал в Константиново на свадьбу двоюродного брата А.Ф. Ерёмина. В числе друзей прихватил с собой Бениславскую. Всласть почудив пару дней, вернулся в Москву. Сельчане и родители поэта были ошарашены его поведением. Ещё бы! Таким его видели здесь впервые. Но для нас важен в этом эпизоде другой нюанс: то, что Сергей Александрович явился в пенаты с Галиной Артуровной. Значит, на тот момент ещё колебался в своём решении расстаться с ней; не было у него уверенности в отношении Толстой.
«Ты должен дать мне совет». О последнем убедительно свидетельствует разговор, который состоялся у Есенина с Р. Ивневым, встреченным им на Тверском бульваре. Вот как записал эту беседу на бумаге один из старейших приятелей поэта:
«С таинственным видом он отвёл меня в сторону, выбрал свободную скамейку на боковой аллее и, усадив рядом с собой, сказал:
– Ты должен мне дать один совет, очень… очень важный для меня.
– Ты же никогда ничьих советов не слушаешь и не исполняешь!
– А твой послушаю. Понимаешь, всё это так важно. А ты сможешь мне правильно ответить. Тебе я доверяю.
Я прекрасно понимал, что если Есенин на этот раз не шутит, то, во всяком случае, это полушутка… Есенин чувствовал, что я не принимаю всерьёз его таинственность, но ему страшно хотелось, чтобы я отнёсся серьёзно к его просьбе – дать ему совет.
– Ну, хорошо, говори, обещаю дать тебе совет.
– Видишь ли, – начал издалека Есенин. – В жизни каждого человека бывает момент, когда он решается на… как бы это сказать, ну, на один шаг, имеющий самое большое значение в жизни. И вот сейчас у меня… такой момент. Ты знаешь, что с Айседорой я разошёлся. Знаю, что в душе осуждаешь меня, считаешь, что во всём я виноват, а не она.
– Я ничего не считаю и никогда не вмешиваюсь в семейные дела друзей.
– Ну хорошо, хорошо, не буду. Не в этом главное.
– А в чём?
– В том, что я решил жениться. И вот ты должен дать мне совет, на ком.
– Это похоже на анекдот.
– Нет, нет, ты подожди. Я же не досказал. Я же не дурачок, чтобы просить тебя найти мне невесту. Невест я уже нашёл.
– Сразу несколько?
– Нет, двух. И вот из этих двух ты должен выбрать одну.
– Милый мой, это опять-таки похоже на анекдот.
– Совсем не похоже… – рассердился или сделал вид, что сердится, Есенин. – Скажи откровенно, что звучит лучше: Есенин и Толстая или Есенин и Шаляпина?
– Я тебя не понимаю.
– Сейчас поймёшь. Я познакомился с внучкой Льва Толстого и с племянницей Шаляпина. Обе, мне кажется, согласятся, если я сделаю предложение, и я хочу от тебя услышать совет, на которой из них мне остановить выбор?
– А тебе разве всё равно, на какой? – спросил я с деланым удивлением, понимая, что это шутка.
– Дело не в том, всё равно или не всё равно… Главное в том, что я хочу знать, какое имя звучит более громко.
– В таком случае я должен тебе сказать вполне откровенно, что оба имени звучат громко.
Есенин засмеялся:
– Не могу же я жениться на двух именах!
– Не можешь.
– Тогда как же мне быть?
– Не жениться совсем.
– Нет, я должен жениться.
– Тогда сам выбирай.
– А ты не хочешь?
– Не не хочу, а не могу. Я сказал своё мнение: оба имени звучат громко.
Есенин с досадой махнул рукой. А через несколько секунд он расхохотался и сказал:
– Тебя никак не проведёшь! – И после паузы добавил: – Вот что, Рюрик. Я женюсь на Софье Андреевне Толстой».
Конечно, Сергей Александрович разыгрывал Ивнева: его отношения с Ириной Шаляпиной были уже в прошлом. Развивались они бурно и драматично. Есенин написал Шаляпиной двадцать писем (ни одной женщине он столько не писал), которые она уничтожила.
Словом, ни о какой любви Сергея Александровича к Толстой не может быть и речи. В его взбалмошном поведении просматривается только одна логическая мысль: присоединить к своей личной известности хотя бы тень славы титана русской литературы. Действительно, не мог же Есенин жениться на «какой-то» Бениславской!
Поэт жаждал славы (только известность его не удовлетворяла), и не когда-нибудь, а здесь и сейчас. Словом, любым путём. Эту пагубную наклонность всё принести в жертву славе довольно рано отметил А.Б. Мариенгоф. В 1919 году он и Есенин увидели на Кузнецком мосту Шаляпина, который возвышался над толпой, окружавшей его, как монумент самому себе. Анатолий Борисович вспоминал:
«Я почувствовал, как задрожала рука Есенина, расширились зрачки. На желваках, матовых его щеках от волнения выступил румянец. Он выдавил из себя задыхающимся (от ревности? от зависти?) голосом:
– Вот это слава!
И тогда, на Кузнецком, я понял, что этой глупой, этой замечательной, этой страшной славе Есенин принесёт свою жизнь».