До Трубниковского переулка дошли не все; прощаясь с новобрачными, отговаривались делами (ночью!), семейными проблемами, неважным самочувствием и прочим. Борисов писал позднее:
«У Савкина собралось человек двадцать. Помню: В. Наседкин, А. Сахаров, Илья Есенин, Н. Савкин, А. Воронский, И. Касаткин, В. Ключарёв, Зорин, а остальных не помню.
Невесёлым был “свадебный пир” у Сергея Есенина!
И вина было вдосталь, и компания собралась сравнительно дружная, все знакомые друг другу. А потому, что у многих было какое-то настороженное состояние, любили все Сергея (я что-то вообще не встречал врагов Есенина – завистников – да, пакостников по глупости своей – тоже, но врагами их счесть нельзя было), и потому у всех: Залегла забота в сердце мглистом.
Сергея оберегали – не давали ему напиваться… Вместо вина наливали в стакан воду. Сергей чокался, пил, отчаянно морщился и закусывал – была у него такая черта наивного, бескорыстного притворства. Но весёлым в тот вечер Сергей не был.
Артист Ключарёв рассказывал о рассеянном профессоре, который говорил “Бахарева сушня, где играют торгушками”, вместо Сухаревой башни, где торгуют игрушками, – рассказы были глуповаты, но так мастерски переданы, развеселиться было необходимо, и все хохотали до упаду… Не смеялся только Сергей. Потом пели замечательные бандитские частушки Сахаров и Акульшин с таким, кажется, весёлым рефреном: Ну, стреляй, коммунист, прямо в грудь…»
Есенин, без пиджака, в тонкой шёлковой сорочке, повязав шею красным пионерским галстуком, вышел из-за стола и встал у стены. Волосы на голове были спутаны, глаза вдохновенно горели, и, заложив левую руку за голову, а правую вытянув, словно загребая воздух, пошёл в тихий пляс и запел:
Есть одна хорошая песня у соловушки –
Песня панихидная по моей головушке.
Цвела – забубённая, росла – ножевая,
А теперь вдруг свесилась, словно неживая.
Думы мои, думы! Боль в висках и темени.
Промотал я молодость без поры, без времени.
Как случилось-сталось, сам не понимаю,
Ночью жёсткую подушку к сердцу прижимаю…
Лейся, песня звонкая, вылей трель унылую,
В темноте мне кажется – обнимаю милую.
За окном гармоника и сиянье месяца,
Только знаю – милая никогда не встретится…
«А ведь ему совсем нелегко живётся», – подумал тогда Ю. Либединский.
Всем было не по себе. У многих на глазах слёзы. Песня, напоённая безмерной скорбью, пронизывала до мозга костей.
Есенин допел, все кинулись обнимать и благодарить его за прекрасную песню, в которой переплелись затаённая тоска, прощание с молодостью и заветы, обращённые к новой молодости, к бессмертной и вечно молодой любви. А Сергей Александрович махнул рукой и ушёл в другую комнату.
– Что же, всё как полагается на мальчишнике, – сказал кто-то, – расставаться с юностью нелегко.
Заговорили на другие темы. Хозяйка дома вышла вслед за Есениным, но через некоторое время показалась в дверях и поманила Ю.Н. Либединского.
– Плачет, – сказала она, – тебя просит позвать.
«Сергей, – вспоминал Юрий Николаевич, – сидел на краю кровати. Обхватив спинку с шишечками, он действительно плакал.
– Ну чего ты? – я обнял его.
– Не выйдет у меня ничего из женитьбы! – сказал он.
– Ну почему не выйдет?
Я не помню нашего тогдашнего разговора, очень быстрого, горячечного, – бывают признания, которые даже записать нельзя и которые при всей их правдивости покажутся грубыми.
– Ну, если ты видишь, что из этого ничего не выйдет, так откажись, – сказал я.
– Нельзя, – возразил он очень серьёзно. – Ведь ты подумай: его самого внучка! Ведь это так и должно быть, что Есенину жениться на внучке Льва Толстого, это так и должно быть!
В голосе его слышались гордость и какой-то по-крестьянски разумный расчёт.
– Так должно быть! – повторил он. – Да чего уж там говорить, – он вытер слёзы, заулыбался, – пойдём к народу!»
…С восходом солнца гости начали расходиться. Вот как С.Б. Борисов запечатлел последний час свадьбы «со слезами на глазах»:
«Осталось совсем немного народу. И я никогда не забуду расставания. На крылечке дома сидел Сергей Есенин, его ближайшие друзья Касаткин и Наседкин и, обнявшись, горько плакали.
За дверью калитки стояла Софья Андреевна в пальто и ожидала… Через несколько часов нужно было ехать на вокзал.
Я подошёл к рыдающим друзьям и взял одного из них за плечо.
– Нужно идти. Сергею скоро ехать.
На меня поднял заплаканное лицо один из них и серьёзно сказал:
– Дай ещё минут пятнадцать поплакать…
Прощаясь, Сергей судорожно всех обнимал и потом, пока не скрылся за переулком, оборачивался и посылал приветы…»
Свадьба Есенина вызвала много толков и пересудов в литературной среде.
Галина Артуровна не могла знать, но интуитивно почувствовала, что поэт отнюдь не в восторге от прелестей невесты. Берзинь поведала в своих мемуарах о следующем случае. Как-то ей позвонил Сергей Александрович и напросился в гости. Пришёл с Софьей Андреевной и Ю. Либединским. Был выпивши. Испуганное, белое, будто вымазанное мелом, лицо. Уединившись с Берзинь и Либединским в другую комнату, заявил:
– Я поднял ей подол, а у неё ноги волосатые… Я закрыл и сказал: «Пусть Пильняк, я не хочу». Я не могу жениться.
Ржавый жёлоб. В Баку ехали три дня. С дороги Софья Андреевна писала В.И. Эрлиху: «Последние дни были невероятно тяжелы. Сейчас блаженно-сонное состояние и физического и духовного отдыха». Порадовала и мать: «Москва кажется дьявольским, кошмарным сном. А настоящее удивительное – так тихо, тихо, спокойно и дружно. Никакого пьянства, никаких разговоров, огорчений – всё, как в хорошем сне».
28 июля прибыли. «Ехали удивительно, – сообщала Софья Андреевна матери. – Я очень счастлива и спокойна. Он бесконечно внимателен, заботлив и нежен. Сегодня едем в Мардакяны…»
П.И. Чагин, секретарь ЦК КП Азербайджана, поселил московских гостей на своей даче в Мардакянах. Толстая подробно описала дорогу туда из Баку:
«Это 50 вёрст. Ехали ночью. У меня всё, как во сне осталось. Сперва Баку – узкие, узкие улицы, плоские крыши, специфическая южная, ночная толпа. Потом окраины, заводы, фабрики, рабочие посёлки и промыслы. Огромные нефтяные озёра и вышки. Лес вышек. Всюду огни, стук черпалок и лёгкие стройные силуэты вышек. Это сказочно красиво.
Я думала, что глаза всех русских художников плохо выбирают темы. И сколько их, вышек! Ужас! А потом огромная, каменистая, голая выжженная степь. Даль неоглядная, тишина, торжественность библейские, и медленно тянутся в город персидские тележки с фруктами. И все они расписаны разными красками и удивительными рисунками».
Приехали и ахнули: «Удивительные Мардакяны – это оазис среди степи. Какие-то персидские вельможи когда-то искусственно его устроили. Теперь это маленькое местечко, вокзал узкоколейки, лавочки, бульвар, всё грошовое и крошечное. Старинная, прекрасная мечеть и всюду изумительная персидская архитектура».
Дача Чагина воссоздавала полную иллюзию Персии, в которую рвался Есенин: огромнейший сад, фонтаны, бассейн, теннисная и крокетная площадки, кругом персы и тюрки. Огромный дом с широкими террасами по его периметру. У Сергея Александровича большая светлая комната с окнами в сад. На рассвете его будили голоса птиц:
Море голосов воробьиных.
Ночь, а как будто ясно.
Так ведь всегда прекрасно.
Ночь, а как будто ясно,
И на устах невинных
Море голосов воробьиных.
С. Есенин и П.И. Чагин
Сергей Александрович говорил Чагину об условиях, созданных ему для работы, словами любимого им Пушкина – «в обитель дальнюю трудов и чистых нег».
В окрестностях Мардакян было много домов отдыха, куда часто приглашали поэта, он никому не отказывал. Есенин много печатался в газете «Бакинский рабочий». Написал в Мардакянах стихотворения: «От чего луна так светит тускло…», «Жизнь – обман с чарующей тоскою…», «Гори, звезда моя, не падай…».
О двух последних Толстая говорила:
– В то время Есенин очень плохо себя чувствовал. Опять появилось предположение, что у него туберкулёз. Он кашлял, худел, был грустен и задумчив. Настроениями и разговорами этих дней навеяны оба стихотворения.
Гори, звезда моя, не падай.
Роняй холодные лучи.
Ведь за кладбищенской оградой
Живое сердце не стучит.
Я знаю, знаю. Скоро, скоро
Ни по моей, ни чьей вине
Под низким траурным забором
Лежать придётся так же мне.
Погаснет ласковое пламя,
И сердце превратится в прах.
Друзья поставят серый камень
С весёлой надписью в стихах.
Но, погребальной грусти внемля,
Я для себя сложил бы так:
Любил он родину и землю,
Как любит пьяница кабак.
Как-то П.И. Чагин увидел своего гостя грустно склонившимся над жёлобом, по которому в водоём текла вода, чистая и прозрачная, сверкающая на солнце.
– Смотри, до чего же грязный жёлоб, – воскликнул Есенин и, приблизившись к Петру Ивановичу, добавил: – Вот такой же проржавевший жёлоб и я. А ведь через меня течёт вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин – кастальская! Да, да, а всё-таки мы оба с этим жёлобом – ржавые.
С поездкой (да ещё с женой) Сергея Александровича на Кавказ его друзья и близкие связывали надежды на то, что в условиях, благотворных для творчества, он перестанет пить. Эти надежды оправдались только частично.