– Чувствовалось, что он очень устал и то, что раньше радовало и волновало его, теперь стало безразличным. Читал он очень грустные стихи: «Цветы мне говорят прощай…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…». Читал невесело, с душевным надрывом.
О явном физическом недомогании и душевном дискомфорте поэта свидетельствует и другой мемуарист:
«Голос у него был хриплый. Читал он с большим напряжением. Градом с него лил пот. Начал читать – “Синий туман. Снеговое раздолье…”:
Синий туман. Снеговое раздолье,
Тонкий лимонный лунный свет.
Сердцу приятно с тихою болью
Что-нибудь вспомнить из ранних лет.
Вдруг остановился – никак не мог прочесть заключительные восемь строк этого вещего стихотворения:
Все успокоились, все там будем,
Как в этой жизни радей не радей, –
Вот почему так тянусь я к людям,
Вот почему так люблю людей.
Вот отчего я чуть-чуть не заплакал
И, улыбаясь, душой погас, –
Эту избу на крыльце с собакой
Словно я вижу в последний раз.
Его охватило волнение. Он не мог произнести ни слова. Его душили слёзы. Прервал чтение. Через несколько мгновений овладел собой. С трудом дочитал до конца последние строки. Это публичное выступление Есенина было последним в его жизни. Есенин прощался с эстрадой».
«Только ли с эстрадой?» – спросим мы.
Второй месяц осени 1925 года тоже прошёл относительно спокойно. В. Наседкин вспоминал: «Октябрьский вечер. На столе журналы, бумаги. После обеда Есенин просматривает вырезки. Напротив с “Вечёркой” в руках я, Софья Андреевна сидит на диване. Светло, спокойно, тихо. Именно тихо. Есенин в такие вечера был тих».
Иногда ходили в кино. «Последний раз я видел Есенина в кафе “Капулер”, – рассказывал Н. Захаров-Мэнский. – Он шёл в кино с С.А. Толстой и сестрой Катей. Если не ошибаюсь, они шли на “Михаэля” – превосходную инсценировку романа Банга. Это снова был прежний Серёжа, тихий и милый, грустный немного…»
Благостную картину в Померанцевом переулке наблюдал и писатель Ю.Н. Либединский: «Странно было увидеть Сергея в удобной, порядливой квартире, где всё словно создано для серьёзного и тихого писательского труда».
Юрий Николаевич застал у Есенина одного из его друзей. С ним произошёл серьёзный и страстный разговор о пути российского крестьянства. Сергей Александрович в разговоре не участвовал, но с интересом следил за дискуссией.
Были беседы и темы более близкие Есенину – о поэзии и вообще о литературе, о русском языке.
– Поэт должен чутко прислушиваться к случайным разговорам крестьян, рабочих и интеллигенции, – говорил Сергей Александрович В. Наседкину, – особенно к разговорам, эмоционально сильно окрашенным. Тут поэту открывается целый клад. Новая интонация или новое интересное выражение к писателю идут из живого разговорного языка.
«Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля был настольной книгой. Интересен случай, связанный с именем его младшего коллеги. Как-то Есенин ехал с приятелями В.И. Вольпиным и В.И. Эрлихом. Не успела пролётка остановиться, как была окружена изрядной толпой. С трудом к поэту пробилась женщина лет сорока, чёрненькая, невзрачная. Попросила автограф и назвала свою фамилию – Брокгауз.
– А… словарь? – спросил Сергей Александрович.
– Да-да, это мой дядя.
– Здесь неудобно. Едем с нами, – предложил Есенин и втащил любительницу автографов на пролётку.
Спутники поэта не слышали его разговора с «Брокгаузихой», очень удивились её внезапному соседству и с присущей им свободой в обращении осведомились, с чего это ему вздумалось прихватить «эту дурёху».
…Есенин до конца жизни мечтал о своём журнале. В. Наседкин и Софья Андреевна несколько вечеров высчитывали, во что это обойдётся: стоимость бумаги, типографские работы, тираж, авторские гонорары.
Толстая фактически выполняла роль секретаря, принимала участие в подготовке собрания сочинений Есенина. Она переписала многие стихотворения поэта, и они вскоре стали первоисточником, так как подлинники затерялись. Сергей Александрович не любил держать лишнюю бумагу, раздаривал автографы, и его раздражало стремление жены сохранить каждую написанную им строчку.
– Она заживо из меня музей хочет сделать, – сетовал поэт. – Какой ужас! Как это тяжело. Везде во всём музей.
Софья Андреевна содействовала публикации новых произведений Есенина, ходила с ним по издательствам. О её участии в подготовке собрания сочинений рассказал редактор Госиздата И.В. Евдокимов:
«Мы уселись за стол. Я выложил стихотворения. Есенин исхудал, побледнел, руки у него тряслись, на лице его, словно от непосильной работы, была глубочайшая усталость, он капризничал, покрикивал на жену, был груб с нею. И тотчас, наклоняясь к ней, с трогательной лаской спрашивал:
– Ты как думаешь, Соня, это стихотворение сюда лучше?
А потом сразу серчал:
– Что же ты переписала? Где же то-то, помнишь, недавно-то я написал? Ах, ты!..
И так мешались грубость и ласка.
– Соня, почему ты тут написала четырнадцатый год, а надо тринадцатый?
– Ты так сказал.
– Ах, ты всё перепутала! А вот тут надо десятый. Это одно из моих ранних… Нет! Не-е-т! – Есенин задумывался. – Нет, ты права! Да, да, тут правильно».
Память иногда подводила Сергея Александровича. Пришлось записаться в Румянцевскую библиотеку и проверять даты изданий отдельных стихотворений по старым газетам и журналам. К этой работе был привлечён и двоюродный брат поэта Илья.
…В октябре Есенин увлёкся созданием коротких стихотворений. Первыми были написаны «Голубая кофта. Синие глаза…» и «Слышишь – мчатся сани…».
Оба стихотворения родились в знаменательный день – 3 октября поэту исполнилось 30 лет. Утром он встал пораньше и, пока спала жена, помчался к А.Л. Миклашевской, которую не видел более года. Вручив удивлённой женщине корзину хризантем, тут же откланялся:
– Простите за шум.
В первом из названных стихотворений есть строчки, связанные с этим визитом: «Никакой я правды милой не сказал…» Ещё в Баку Есенин написал последнее стихотворение, посвящённое Августе Леонидовне, но при встрече умолчал, не хотел ворошить прошлое (хотя своим внезапным появлением напомнил о нём), которое отнюдь не кануло в Лету: «У меня на сердце без тебя метель…»
В ночь с 4 на 5 октября Сергей Александрович продиктовал жене семь шести– и восьмистрочных стихотворений. Каждое из них – воспоминание о былом и сожаление о потерянной молодости:
Снежная замять крутит бойко,
По полю мчится чужая тройка.
Мчится на тройке чужая младость.
Где моё счастье? Где моя радость?
Всё укатилось под вихрем бойким
Вот на такой же бешеной тройке.
Впрочем, и настоящий день не радовал поэта. Думаем, нелегко было Софье Андреевне записывать это:
Не криви улыбку, руки теребя,
Я люблю другую, только не тебя.
Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо –
Не тебя я вижу, не к тебе пришёл.
Проходил я мимо, сердцу всё равно –
Просто захотелось заглянуть в окно.
«Как такое можно диктовать женщине, с которой живёшь?» – спросит иной читатель. Согласны, это крайняя форма эгоизма. Главное – выразить себя, а как это воспримет человек, к которому относится это лирическое откровение, – вопрос второстепенный; поэта, витающего в эмпиреях, он не касается. Своим отношением к близким ему людям Есенин почти всех отринул от себя. В итоге он оказался в тесном кольце собутыльников, которые, лицемерно восхищаясь божественным даром поэта, вели его к гибели.
Мать Софьи Андреевны писала подруге о зяте:
«Сейчас мне одна знакомая рассказала, что Соню обвиняют, что она не создала ему “уюта”. Да какой же можно было создать уют, когда он почти всё время был пьян, день превращал в ночь и наоборот. Постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Наша Марфа с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию.
Всё это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботиков, ничего нового, всё старое, прежнее, совсем сносившееся. Он всё хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался».
Это крик души матери, исстрадавшейся за свою дочь. Мучились и родители поэта, хотя близко редко соприкасались с сыном.
«Дорогой Серёжа, – молил его отец, – пожалей себя ради нас и твоих сестёр, все наши надежды только на тебя. Ты всё ещё молодой годами, ты должен жить долго на земле, у тебя есть мозги и знаменитый талант. Нет ничего, чего бы тебе не хватало. Зачем ты губишь себя, чего тебе не хватает…
Дорогой Серёжа! Я слёзно прошу тебя покончить с этой злой пьянкой».
Первое время (сентябрь – октябрь) Есенин ещё более-менее сдерживался, особенно при визитах младшей сестры.
– Оберегая меня, – говорила Шура, – от меня скрывали разные неприятности. Не знала я того, что между Сергеем и Соней идёт разлад. Когда я приходила, в доме было тихо и спокойно, только немножечко скучно. Видела, что Сергей чаще стал уходить из дома, возвращался нетрезвым и придирался к Соне. Но я не могла понять, почему он к ней так относится, так как обычно в таком состоянии Сергей был нетерпим к людям…
Больше знал и видел будущий родственник Сергея Александровича В.Ф. Наседкин. Обычно он приходил в Померанцев переулок к пяти часам вечера, к обеду, после которого Есенин читал новые стихи, для гостей. Заходил спор: какие из них лучше. Есенин слушал и улыбался.