о перу (намёк на подражание Н. Клюеву, А. Блоку и К. Бальмонту).
Чёрный человек выплёскивает на поэта всю грязь окололитературной обывательщины. Но на все его инвективы питомец муз заявляет:
Чёрный человек!
Ты ведь не на службе
Живёшь водолазовой.
То есть все старания чёрного человека тщетны – до дна души поэта он не достанет, но вывести из состояния равновесия может. И поэт срывается:
Я взбешён, разъярён,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
Заканчивается поэма тем, что поэт видит себя перед разбитым зеркалом. А это плохой знак – предвещание смерти – то, что Есенин предчувствовал и о чём много писал в последующих стихотворениях.
День окончания работы Есенина над поэмой «Чёрный человек» хорошо запомнился Софье Андреевне:
«Сергей пришёл ко мне на диван, прочёл её мне, потом сказал:
– Он (чёрный человек) вышел не такой, какой был прежде, не такой страшный, потому что ему так хорошо со мной было в эти дни».
Радость в связи с завершением работы над поэмой, долго мучившей поэта, на некоторое время вернула ему хорошее отношение к жене. 14 ноября супруги вместе ходили в редакцию журнала «Новый мир» – отдали поэму в печать. На следующий день гостили у писателя И.М. Касаткина. Иван Михайлович записал: «Мы выпили, он много плясал, помахивая платочком».
Близко к этому времени Сергей Александрович встретился в Госиздате с поэтом Н.Н. Асеевым. Улыбнувшись, он виновато сказал:
– Я должен приехать к тебе извиняться. Я так опозорил себя перед твоей женой. Я приеду, скажи ей, что мне очень плохо последнее время! Когда можно приехать?
Николай Николаевич резонно заметил, что лучше не приезжать – опять будет скандал. Есенин сжал губы и сказал:
– Ты не думай! У меня воля есть. Я приеду трезвый. Со своей женой! И не буду ничего пить. Ты мне не давай. Хорошо? Или вот что: пить мне всё равно нужно. Так ты давай мне воду. Ладно?
В хриплом полушёпоте Сергея Александровича Асеев уловил нотки его удовлетворения возможностью прийти с женой.
Но великий поэт недолго оставался в хорошем настроении: угнетали болезнь и судебные органы. Болел он уже не первый месяц, но категорически отказывался лечиться. Друзья решили принудить его к этому и обратились за помощью к редактору журнала «Красная новь» А.К. Воронскому и послу во Франции Х.Г. Раковскому. Оба были почитателями поэта, и оба решили, что воздействовать на Есенина сможет только такой сильный человек, как… Ф.Э. Дзержинский.
«Дорогой Феликс Эдмундович! – писал Раковский 25 октября. – Прошу Вас оказать нам содействие – Воронскому и мне, чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина – несомненно, самого талантливого в нашем Союзе. Он находится в очень развитой стадии туберкулёза (захвачены оба лёгкие, температура по вечерам и пр.). Найти, куда его послать на лечение, нетрудно. Ему уже было предоставлено место в Надеждинском санатории под Москвой, но несчастье в том, что он вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддаётся никакому врачебному воздействию. Мы решили, что единственное ещё остаётся средство заставить его лечиться – это Вы. Пригласите его к себе и проберите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать. Жаль парня, жаль его таланта, молодости. Он многое ещё мог дать, не только благодаря своим необыкновенным дарованиям, и потому, что, будучи сам крестьянином, хорошо знает крестьянскую среду».
Дзержинский поручил заняться устройством Есенина в надлежащее лечебное заведение своему секретарю, но тот «не нашёл» человека, которого «по всему тверскому околотку» знала каждая собака.
Через месяц Софья Андреевна в письме супруге М.А. Волошина сетовала по поводу состояния здоровья Сергея Александровича:
Лечиться Есенин не хотел, но суда боялся. 29 октября он давал показания в 48-м отделении милиции. Там взяли у него подписку о невыезде. То есть дело приближалось к развязке. И Сергей Александрович заметался – стал искать защиты. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А.В. Луначарским и попросил о помощи. На следующий день Анатолий Васильевич писал народному судье Липкину: «Дорогой товарищ, на Вашем рассмотрении имеется дело “о хулиганском поведении” в нетрезвом виде известного поэта Есенина. Есенин в этом смысле больной человек. Он пьёт, а пьяный перестаёт быть вменяемым. Конечно, его близкие люди позаботятся о том, чтобы происшествия, подобные данному, прекратились. Но мне кажется, что устраивать из-за ругани в пьяном виде[130], в которой он очень раскаивается, скандальный процесс крупному советскому писателю не стоит. Я просил бы Вас поэтому дело, если это возможно, прекратить».
Аналогичное письмо Липкину отправил И.В. Вардин, член Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) и редактор журнала «На литературном посту». Илларион Виссарионович сообщал судье:
«…поэт Есенин в настоящее время находится под наблюдением Кремлёвской больницы. На днях его освидетельствовал консилиум больницы. В ближайшие дни Есенин будет помещён в одну из лечебниц.
Присоединяюсь целиком к мнению А.В. Луначарского, со своей стороны подчёркиваю, что антисоветский круг, прежде всего эмиграция, в полной мере используют суд над Есениным в своих политических целях».
В отношении Кремлёвской больницы И.В. Вардин лукавил, чтобы придать больший вес болезни Сергея Александровича. «Настоящее время», о котором Илларион Виссарионович упоминает в письме, – это первые дни после его написания (12 ноября и следующие). Именно в это время поэт не разгибаясь работал над поэмой «Чёрный человек» и в Кремлёвской больнице быть не мог. Но Вардину очень хотелось помочь больному человеку, поэтому он и поступился несколько печальной правдой.
…Время шло, положительной реакции со стороны суда не было, и Есенин запаниковал. Неожиданно помогла сестра Катя. Где-то в начале двадцатых чисел ноября Сергей Александрович ночевал у неё в Замоскворечье.
– Тебе скоро суд, Сергей, – напоминала Катя утром. – Выход есть, ложись в больницу. Больных не судят. А ты, кстати, поправишься.
Есенин печально молчал. Через несколько минут он, словно сдаваясь, промолвил:
– Хорошо, да… я лягу.
А ещё через некоторое время сказал более твёрдо:
– Правда. Ложусь. Я сразу покончу со всеми делами.
…Друг Есенина, непутёвый поэт Иван Приблудный, сделал хороший жизненный выбор – женился на дочери известного специалиста по шизофрении П.М. Зиновьева. К нему и обратилась 26 ноября за помощью С.А. Толстая:
– Пётр Михайлович, покорнейше прошу помочь… Сергей Александрович согласился на госпитализацию. Умоляю вас оформить сегодня, завтра он может передумать.
Есенина устроили в психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета (Б. Пироговская, Божениновский переулок, 1/121). Директором клиники был профессор П.Б. Ганнушкин. Лечение оказалось платным – 150 рублей за месяц. Таких денег у Софьи Андреевны не было, пришлось изыскивать. Чтобы обезопасить супруга от выдачи его судебным органам, Толстая взяла оберегающую его справку: «Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с. г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники (подпись)».
Одной из первых посетительниц Сергея Александровича была А.А. Берзинь. Анна Абрамовна хорошо знала А.Я. Аронсона, лечащего врача Есенина, и поэтому сначала зашла к нему. Александр Яковлевич осведомился, нет ли режущих и колющих предметов в её свёртке, верёвок или шнурков.
С. Есенин
– Почему вы об этом спрашиваете? – удивилась Анна Абрамовна.
– Потому, что Сергей Александрович очень плох, и если бы он был не Есенин, то мы бы его держать в клинике не стали, так как его болезнь давно и подробно изучена и для нас не представляет интереса.
И Александр Яковлевич Аронсон назвал по-латыни эту болезнь[131].
– Впрочем, – сказал он, – идите, он ждёт вас.
Дверь в палату Есенина была открыта настежь, и Берзинь спросила: почему?
– Здесь везде двери открыты, – ответил Сергей Александрович. – Только я никуда не хожу, я их всех боюсь. Сегодня в женском отделении одна бегала с бритвой, с лезвием от безопасной бритвы, и я испугался.
Поговорили о том о сём. Потом Сергей Александрович читал стихи, в том числе новые. Анна Абрамовна попросила его задержаться в клинике, не выписываться. Обещал.
Перед уходом Берзинь опять зашла к врачу. Александр Яковлевич спросил её:
«– Ну, как вы его находите?
– Просто прелестным, он давно таким не был. Вы напрасно меня пугаете, Александр Яковлевич.
Он грустно покачал головой:
– Зачем же мне вас пугать, я просто предупреждаю вас, чтобы вы не обольщались несбыточными надеждами.
– Я не понимаю, что вы хотите сказать.
– То, что Сергей Александрович неизлечимо болен и нет никакой надежды на то, что он поправится.
– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня невольно. – Если у вас все такие безнадёжные больные, то вам просто нечего будет делать.
– Вы же понимаете, что я говорю всё это, вполне понимая, как это серьёзно, – начал опять Александр Яковлевич, – не надейтесь ни на что…
– То есть вы хотите сказать, что Сергей Александрович недолговечен?
– Да.
– А если мы заставим его лечиться насильно?
– Это тоже не достигнет цели…
– Что же, он не проживёт и пяти лет?
– Нет.
– И трёх лет не проживёт?
– Конечно, нет!
– А год?
– И года не проживёт!
– Так как же это? Я не понимаю…
– Вы успокойтесь, идите домой, а завтра поговорим ещё.
Но как можно успокоиться, когда ассистент Ганнушкина, человек, который так хорошо относился ко мне и к Сергею Александровичу, сказал, что Есенин обречён…»