ских строках:
Не напрасно дули ветры,
Не напрасно шла гроза.
Кто-то тайный тихим светом
Напоил мои глаза.
С чьей-то ласковости вешней
Отгрустил я в синей мгле
О прекрасной, но нездешней,
Неразгаданной земле…
В творческом плане ветры дули в благоприятном направлении. 19–20 июня Есенин написал небольшую поэму «Отчарь», а в последующие дни – стихотворения «О Русь, взмахни крылами…», «Певущий зов» и «Товарищ».
Смысл первого из них, довольно путанного по форме, раскрывается в двух заключительных строфах:
Довольно гнить и ноять,
И славить взлётом гнусь —
Уж смыла, стёрла дёготь
Воспрянувшая Русь.
Уж повела крылами
Её немая крепь!
С иными именами
Встает иная степь.
В стихотворении «Певущий зов» поэт провозглашал:
В мужичьих яслях
Родилось пламя
К миру всего мира!
Новый Назарет[19]
Перед вами.
Уже славят пастыри
Его утро.
Свет за горами…
Через четыре месяца после Февральской революции Есенин полагал, что грядёт мужичье царство, которое всех объединит в одну семью:
Все мы – гроздья винограда
Золотого лета,
До кончины всем нам хватит
И тепла и света!
Кто-то мудрый, несказанный,
Всё себе подобя,
Всех живущих греет песней,
Мёртвых – сном во гробе.
Кто-то учит нас и просит
Постигать и мерить.
Не губить пришли мы в мире,
А любить и верить!
Верить в приход мужичьего царства, как в пришествие Иисуса Христа, что и случилось в следующем стихотворении «Товарищ». Товарищами Мартина были Иисус (на иконе – на руках у матери) и старая глухая кошка, а отцом – простой рабочий, который говорил сыну: «Вырастешь – поймёшь, разгадаешь, отчего мы так нищи!» Отец Мартина погибает, и он взывает к «товарищу»:
«Исус, Исус, ты слышишь?
Ты видишь? Я один.
Тебя зовёт и кличет
Товарищ твой Мартин!
Отец лежит убитый,
Но он не пал, как трус.
Я слышу, он зовёт нас,
О верный мой Исус.
Зовёт он нас на помощь,
Где бьётся русский люд,
Велит стоять за волю,
За равенство и труд!..»
Смертный (к тому же уже и мёртвый) «велит» будущему Богу. Это, конечно, кощунство, но в послереволюционном угаре писали и говорили и не такое. Главное – общий смысл стихотворения.
Мечты цветут надеждой
Про вечный, вольный рок.
Обоим нежит вежды
Февральский ветерок.
Вот это главное – «февральский ветерок», а всякие несуразности – так это же поэтические вольности, как же без них?
Второй брак. В середине июля Есенин вернулся в Петроград и сразу попал к Сакерам. Абрам Львович и Фаня Исааковна редактировали и издавали толстый журнал «Северные Записки». У них бывали интересные люди. Сергея Александровича пригласили спеть частушки для народовольца Г. А. Лопатина. У Сакеров поэт познакомился с семнадцатилетней эсеркой Миной Свирской, которая дружила с Зинаидой Райх. Обе работали в газете «Дело народа». Мина была секретарём газеты, а Райх – председателем общества по распространению эсеровской литературы. И Сергей Александрович зачастил в это общество.
– Он приходил всегда во второй половине дня, – вспоминала Свирская. – В лёгком пальтишке, в фетровой, несколько помятой чёрной шляпе, молча протягивал нам руку, доставал из шкафа толстый том Щапова «История раскольнического движения» и усаживался читать… Пальто он не снимал, воротник поднимал и глубже нахлобучивал шляпу.
После Есенина приходил А. А. Ганин, влюбленный в Райх, за ним появлялась Зинаида, и четвёрка молодых людей отправлялась бродить по Петрограду. Поэты читали стихи и много спорили по их поводу. Однажды основательно отстали от девушек, выясняя вопрос правомерности написания выражения «небо озвездилось». После этого случая, когда Есенин и Ганин застревали где-либо, Райх говорила подруге:
З. Райх
– Опять у них «озвездилось», пойдём, они нас догонят.
В июле все политические партии начали готовиться к выборам в Учредительное собрание. В эти напряжённые дни Сергей Александрович решил съездить на Соловецкие острова, и четвёрка распалась: Мина, верная партийному долгу, осталась в Петрограде. На обратном пути из Соловков, в поезде, Есенин сделал Райх предложение. Венчались 30 июля в церкви Кирика и Улиты близ Вологды. Шафером со стороны жениха был несчастный Ганин.
Скоропалительный брак не принёс супругам счастья. Первая трещина в их отношениях появилась 21 сентября, в день рождения Сергея Александровича[20]. За скромным столом на Литейном проспекте, 33 собрались Ганин, Иванов-Разумник и Пётр Орешин. Стол выглядел довольно празднично. Света не было, сидели при керосиновой лампе и свечах. Говорили в основном о стихах и литературе.
Вдруг Есенин встал и потянул Мину в другую комнату:
– Идём со мной, мы сейчас вернёмся.
Усадив Свирскую на стул, сел сам и начал писать.
Мина чувствовала себя неудобно:
– Серёжа я пойду.
– Нет, нет, посиди: я сейчас, сейчас.
В итоге Свирская получила стихотворение «Мине», которое тут же было прочитано гостям.
От берегов, где просинь
Душистей, чем вода.
Я двадцать третью осень
Пришёл встречать сюда.
Я вижу сонмы ликов
И смех их за вином,
Но журавлиных криков
Не слышу за окном.
О, радостная Мина,
Я так же, как и ты,
Влюблён в мои долины
Как в детские мечты.
Но тяжелее чарку
Я подношу к губам,
Как нищий злато в сумку,
С слезою пополам.
После окончания приёма гостей Есенин пошёл провожать Мину. На следующий день Ганин говорил ей:
– Если бы ты знала, как Сергуньке попало.
– Алёша, за что?
– Нет, не за то, что он пошёл тебя провожать. Зина упрекала его, что он не подарил ей ни одного стихотворения. Он слушал её, надувшись, ничего ей не ответил, потом быстро оделся и ушёл.
Так великий поэт поступал в дальнейшем и с другими жёнами и сожительницами – бегал от них после пары медовых месяцев. Что же касается стихотворения, посвящённого Мине, оно стало известным только в 1980 году. Оно было пересказано Ст. Куняеву[21] очень старой подругой Свирской. Сама Мина Львовна, ровесница XX столетия, умерла за два года до этого, пережив тюрьму, концлагерь и ссылку, в общей сложности – 25 лет. После освобождения Свирская жила прошлым – годами бурной молодости и борьбы, в которой она видела единственный смысл существования. «В борьбе обретёшь ты право своё!» – полагали эсеры (и правые, и левые).
…Но вскоре случилась и более серьёзная ссора. Она нам известна по рассказу Райх дочери. Татьяна Сергеевна так пересказала откровения матери: «Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром: на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед нею на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы.
Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она ещё не видела. На неё посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошёл. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул:
– Подарки от любовников принимаешь?!
Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться. Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог её оскорбить».
К воспоминаниям Райх можно добавить одно – в момент описанного конфликта она находилась на третьем месяце беременности.
Предъявляя высокие требования к жене, сам Есенин вёл богемный образ жизни. Днём, когда супруга пребывала на службе, работал, а вечером уходил куда-нибудь и возвращался поздно ночью. П. Орешин рассказывал о знакомстве с Сергеем Александровичем как раз в это время:
«Часов около десяти вечера слышу – кто-то за дверью спрашивает меня. Двери без предупреждения открываются, и входит Есенин. Было это в семнадцатом году, осенью, в Петрограде, когда в воздухе уже попахивало Октябрём. Я сидел за самоваром, дописывал какое-то стихотворение. Есенин подошёл ко мне, и мы поцеловались.
На нём был серый, с иголочки костюм, белый воротничок и галстук синего цвета. Довольно щегольской вид. Свежее юношеское лицо, светлый пушок над губами, синие глаза и кудри. Когда он встряхивал головой или менял положение головы, я не мог не сказать ему, что у него хорошие волосы.
Засунув обе руки в карманы, прошёлся по большой комнате, по ковру, и тут я впервые увидал „лёгкую походку“ – есенинскую. Есенин больше походил на изящного джентльмена, чем на крестьянского поэта, воспевающего тальянку и клюевскую хату, где „из углов щенки кудлатые заползают в хомуты“».
Для первого знакомства выпили самовар чая и опорожнили скромные запасы Орешина. Говорили о поэзии и поэтах, Есенин читал стихи. В комнате стоял густой табачный дым. Разошлись в четыре часа утра. Хозяин предложил гостю заночевать у него, но тот отказался: