– А жену кому? Я, брат, жену люблю!
В долгом разговоре с Петром Орешиным Сергей Александрович коснулся поэмы «Преображение». Всего за 1917 год Есенин написал четыре небольшие поэмы: «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение». Все они так или иначе связываются есениноведами с Февральской революцией и вообще с коренным преображением России и крестьянского мира.
В разговоре с Орешиным Сергей Александрович заявил о последней из этих поэм:
– А знаешь… мы ещё и Блоку и Белому загнём салазки! Я вот на днях написал такое стихотворение, что и сам не понимаю, что оно такое! Читал Разумнику[22], говорит – здорово, а я… Ну вот хоть убей, ничего не понимаю!
– А ну-ка, – отозвался Орешин.
Будущие друзья сидели на широком кожаном диване. Есенин немного отодвинулся от Петра и очень выразительно прочитал первую строфу поэмы, прочитал почти шёпотом:
Облаки лают,
Ревёт златозубая высь…
Пою и взываю:
Господи, отелись!
И вдруг, сверкая глазами, воскликнул:
– Ты понимаешь: Господи, отелись! Да нет, ты пойми хорошенько: Го-спо-ди о-те-лись! Понял? Клюеву и даже Блоку так никогда не сказать… Ну?
Есенин стоял перед Орешиным и хохотал без голоса, но, как вспоминал Пётр, «всем своим существом, каждым своим жёлтым волосом в прихотливых кудрявинках, и только в синих глазах, прищуренных, был виден светлый кусочек этого глубокого внутреннего хохота. Волосы на разгорячённой голове его разметались золотыми кустами, и от всего его розового лица шёл свет.
Я совершенно искренне сказал ему, что этот образ „Господи, отелись“ мне тоже не совсем понятен, но тем не менее, если перевести всё это на крестьянский язык, тот тут говорится о каком-то вселенском или мировом урожае, размножении или ещё что-то в этом роде. Есенин хлопнул себя по коленке и весело рассмеялся.
– Другие говорят то же! А только я, вот убей меня Бог, ничего тут не понимаю…»
Великий поэт кокетничал, ибо в поэме есть (кроме первой) и другие строфы, из которых явствует, что от будущего он, образно говоря, ждал манны небесной:
Зреет час преображенья,
Он сойдет, наш светлый гость,
Из распятого терпенья
Вынуть выржавленный гвоздь.
От утра и от полудня
Под поющий в небе гром,
Словно вёдра, наши будни
Он наполнит молоком.
И от вечера до ночи,
Незакатный славя край,
Будет звёздами пророчить
Среброзлачный урожай…
7 ноября (по н. ст.) произошла Октябрьская революция. В газете «Русская воля» Леонид Андреев так характеризовал приход большевиков к власти:
«Ты почти Бог, Ленин. Что тебе всё земное и человеческое? Ты победил русский народ. Единый – ты встал над миллионами. Маленький – и даже щуплый, ты осуществил то, что не удалось и Наполеону: завоевал Россию, под ноги свои бросил всякого врага и супостата. Чем же ты недоволен, Великий? Улыбнись, взгляни ласково на твоих слуг и рабов, иначе… мы умрём от страха!
Горе побеждённым! Вот ты уже выше старой Александровской колонны. Вот ты уже над городом, как дымное облако пожара. Уже нет человеческих черт в твоём лице; как хаос, клубится твой дикий образ, и что-то указует позади дико откинутая чёрная рука…
Густится мрак, и во мраке я слышу голос:
– Идущий за мною сильнее меня. Он будет крестить вас огнём и соберёт пшеницу в житницу, а солому сожжёт огнём неугасимым. Клубятся свирепые тучи, разъярённые вихрем, и в их дымных завитках я вижу новый и страшный образ: царской короны на царской огромной голове…»
Да, не один Есенин пытался увидеть ту реальность, в которую вели Россию две революции, свершившиеся на протяжении восьми месяцев!
В автобиографии 1925 года Сергей Александрович писал: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал всё по-своему, с крестьянским уклоном». В аналогичном, но более раннем документе, Есенин был откровеннее – писал, что был в это время близок к партии эсеров, даже жил с её представителями в одном доме.
В. С. Чернявский вспоминал:
«Первое время Сергей жил ещё в доме № 49 близ Симеоновской, куда и повёл меня за собой. Там в общей столовой, похожей на склад литературы, сидели за чаем, видимо, партийно связанные друг с другом жильцы с типичной наружностью работников печати, недавних подпольщиков. Кажется, Сергей говорил мне о своей причастности к партии левых социалистов-революционеров, но, вероятно, мне и тогда подумалось, что прямого участия в политической работе он не принимал. В первый раз я видел его в таком кругу: его золотая голова поэта и широкая улыбка сияли среди чёрных блуз и угрюмых глаз, глядящих из-за очков».
Но Есенин стремительно левел. Порвав всякую связь с Клюевым, Клычковым и другими поэтами того времени, он круто повернул влево. «Но это вовсе не было внезапное полевение, – полагал П. Орешин. – Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его только потому, что внутренне уже был подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрём».
Это, конечно, лакировка действительности. Принять-то принял (каждая революция порождает надежды на лучшее), но никаких восторгов не было и в помине. Более того, 14 декабря в Царском Селе Есенин дал клятву на верность Николаю II. К любой власти, как носительнице насилия, Есенин относился с большой настороженностью. Но определённые изменения в поведении поэта произошли. «Была в нём, – отмечал современник, – большая перемена. Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьёзнее. Ничто больше не вызывало его на лукавство, никто не рассматривал его в лорнет, он сам перестал смотреть людям в глаза с пытливостью и осторожностью. Хлёсткий сквозняк революции и поворот в личной жизни освободили в нём новые энергии».
Завершающим аккордом года стал вечер Есенина в Тенишевском училище 22 ноября. Сергей Александрович читал стихи из книг «Радуница» и «Голубень», поэмы «Октоих» и «Пришествие». Публики было мало, вся она сбилась в передних рядах: десяток-другой людей от литературы и общественности, несколько друзей, несколько солдатских шинелей и районных жителей. Стихи встретили хорошо, а поэмы весьма сдержанно: смущали религиозные образы и не доходил до сознания их скрытый смысл. Но поэт был доволен: в громах исторических событий он утверждал значимость своего поэтического голоса.
Последняя встреча. 1918 год начался для Есенина с визита к А. А. Блоку и продолжительного разговора с ним. Говорили о революции, о восставшем народе, об утверждении новой жизни, об отношении художника к происходящему, о творчестве и природе художественного образа, о путях развития литературы и её общественном долге.
На следующий день Александр Александрович сделал фрагментарную запись, дав ей название «О чём вчера говорил Есенин». Итак, о чём же?
«Кольцов старший брат (его уж очень вымуштровали, Белинский не давал свободы); Клюев – средний – «и так и сяк» (изограф, слова собирает), а я – младший». Этими именами Есенин противопоставлял крестьянских поэтов всей русской литературе. Мысли об этом воплотил в следующих поэтических строках:
О Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь!
С иными именами
Встаёт иная степь.
По голубой долине,
Меж тёлок и коров,
Идёт в златой ряднине
Твой Алексей Кольцов.
В руках – краюха хлеба,
Уста – вишнёвый сок.
И вызвездило небо
Пастушеский рожок.
За ним, с снегов и ветра,
Из монастырских врат,
Идёт, одетый светом,
Его середний брат.
От Вытегры до Шуи
Он избродил весь край
И выбрал кличку – Клюев,
Смиренный Миколай.
А там, за взгорьем смолым,
Иду, тропу тая,
Кудрявый и весёлый,
Такой разбойный я.
Долга, крута дорога,
Несчётны склоны гор;
Но даже с тайной Бога
Веду я тайно спор…
По мнению Есенина, все столичные литераторы были западниками и задачей крестьянских поэтов и писателей являлось противостояние им. По этому поводу Сергей Александрович писал А. В. Ширяевцу:
«Бог с ними, этими питерскими литераторами, ругаются они, лгут друг на друга, но всё-таки они люди, и очень недурные внутри себя люди, а потому так и развинчены. Об отношениях их к нам судить нечего, они совсем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей крестьянской купницы.
Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублёва Византию и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трёх китах стоит, а они все романцы, брат, все западники, им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина.
Тут о „нравится“ говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это – ты. Им всё нравится подстриженное, ровное и чистое, а тут вот возьмёшь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и боже мой, как их легко взбаламутить».
Но вернёмся к январским высказываниям великого поэта:
О религии: «Я выплёвываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия)».
О интеллигенции: «Интеллигент – как птица в клетке; к нему протягивается рука здоровая, жилистая (народ); он бьётся, кричит от страха».
Есенин неслучайно затронул этот вопрос: как раз в эти дни Блок работал над своей знаменитой статьёй «Интеллигенция и революция», которая была напечатана 19 января в газете ЦК партии левых социалистов-революционеров.
О социальном неравенстве: «Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты. Я не чувствую щита между нами».