Внешний вид херувимчика помогал Есенину скрывать свою суть бойца. Вспомните его рассказ Мариенгофу, как он водил за нос Блока, Городецкого, Клюева и других, пробиваясь в ряды литературной элиты Петрограда. А вот что писал Сергей Александрович в июне 1917 (!) года своему приятелю А. В. Ширяевцу: «Но есть, брат, один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим, это Разумник Иванов» (6, 96). То есть «простой» и «искренний» рязанский Лель подлаживался к своим покровителям и доброжелателям, чтобы они видели в нём ту личность, которую воображали, создавали в своём сознании.
Лучшее время жизни. В январе 1919 года в журнале «Сирена» (Воронеж) была опубликована «Декларация» имажинистов. В феврале её перепечатала газета «Советская страна».
Имажинизм стал новым литературным направлением. Смысл его был сформулирован в «Декларации» в следующих словах: «Образ, и только образ… Всякое содержание в художественном произведении глупо и бессмысленно, как наклейка из газет на картины». Эта мысль принадлежала А. Б. Мариенгофу. Есенин не совсем разделял её, но ради компании «Декларацию» подписал. Кроме него и Мариенгофа под ней стояли подписи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, художников Бориса Эрдмана и Георгия Якулова.
Имажинисты заявили о себе шумно и дерзко. В ночь с 27 на 28 мая они расписали стены Страстного монастыря. Газета «Известия ВЦИК» писала об этом: «28 мая утром на стенах Страстного монастыря объявились глазам москвичей новые письмена „весьма весёлого“ содержания: „Господи, отелись!“, „Граждане, бельё исподнее меняйте!“ и т. п. за подписью группы имажинистов. В толпе собравшейся публики поднялось справедливое возмущение, принимавшее благоприятную форму для погромной агитации».
В. Шершеневич и С. Есенин (сидят), Шоршевская, А Мариенгоф и И. Грузинов (стоят)
Через пару месяцев имажинисты поменяли таблички с названием ряда московских улиц. Дня два-три Тверская носила имя Есенина, Б. Дмитровка – Кусикова, Петровка – Мариенгофа, Б. Никитская – Шершеневича, Мясницкая – Николая Эрдмана. На остальные не хватило членов «нового» литературного течения.
Через год (летом 1921 года) ночью на стенах города появилось «Обращение имажинистов» с таким вступлением:
«Имажинисты всех стран, соединяйтесь!
Всеобщая мобилизация поэтов, живописцев, актёров, композиторов, режиссёров и друзей действующего искусства».
На этот раз «шалость» зарвавшихся дитятей не прошла: пришлось побывать в ВЧК и выслушать мнение о себе людей серьёзных.
В обыденной жизни имажинисты были нахраписты и проявили деловую хватку: основали издательство и выпустили три десятка своих книг, создали журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасное», открыли две книжные лавки и кафе «Стойло Пегаса», устраивали поэтические вечера и читали лекции. В конце 1919 года вышел первый поэтический сборник имажинистов «Явь». «Отличился» в нём Мариенгоф:
Кровью плюём зазорно
Богу в юродивый взор.
Вот на красном чёрным:
«Массовый террор».
Мётлами ветру будет
Говядину чью подместь.
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам Ты за пазухой
Выносил Каина,
Сам попригрел периной
Мужицкий топор —
Молимся Тебе матерщиной
За рабьих годов позор.
Через год вышел сборник «Золотой кипяток», на который нарком просвещения А. В. Луначарский резко отреагировал в статье «Свобода книги и революция». Он назвал имажинистов шарлатанами, морочащими людей, и выразил сожаление в том, что среди них есть поэт, старающийся опаскудить свой талант. Намёк был понят. В. Л. Львов-Рогачевский в книге «Имажинизм и его образоносцы» (М., 1921) противопоставлял Есенина и Мариенгофа: «Никакая каторга с её железными цепями не укрепит и не свяжет этих заклятых врагов не на жизнь, а на смерть. Сам же Мариенгоф проводит резкую непереходимую черту между творчеством обоих мнимых друзей». Как в воду глядел критик: идейное расхождение великого поэта с его антиподом не заставило себя долго ждать. Но пока этого не случилось, расскажем о совместном проживании друзей. Пока друзей.
Осенью 1919 года Есенин нашёл пристанище в доме № 5 по Богословскому переулку. А. Б. Мариенгоф занимал в квартире № 46 две комнаты, одну из которых предоставил Сергею Александровичу. В бытовом отношении девятнадцатый год был ещё тяжелее, чем предшествующий. Новая власть предупреждала москвичей: дров нет! Поэтому «предстоящая зима должна пройти под флагом предельного уплотнения и затепления квартир и домов, возможно экономического отопления, варки пищи и жизни при низких температурах квартир». Вот Анатолий Борисович и «уплотнил» своё жильё приятелем.
Друзья спасались электрической грелкой, что было категорически запрещено; довольно скоро их тайна была раскрыта. Мариенгоф вспоминал: «Мы с Есениным несколько дней ходили подавленные. Часами обсуждали – какие кары обрушит революционная законность на наши головы. По ночам снилась Лубянка, следователь с ястребиными глазами, чёрная стальная решётка. Когда комендант дома амнистировал наше преступление, мы устроили пиршество. Знакомые пожимали нам руки, возлюбленные плакали от радости, друзья обнимали, поздравляли с неожиданным исходом и пили чай из самовара, вскипевшего на Николае угоднике: не было у нас угля, не было лучины – пришлось нащепать старую иконку, что смирёхонько висела в уголке комнаты. Один из всех, „Почём соль“[31], отказался пить божественный чай. Отодвинув соблазнительно дымящийся стакан, сидел хмурый, сердито пояснив, что дедушка у него был верующий, что дедушку он очень почитает и что за такой чай годика три тому назад погнали б нас по Владимирке…»
Есенин в шутливом серьёзе продолжил:
И меня по ветряному свею,
По тому ль песку,
Поведут с верёвкою на шее
Полюбить тоску…
В советской России им это не грозило – можно было богохульствовать вовсю, и Мариенгоф сочинил редкую гнусность:
Твердь, твердь за вихры зыбим,
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.
Что же, что же, прощай нам, грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойника, —
Кровь Твою, кровь бешено
Выплёскиваем, как воду из рукомойника.
Кричу: «Мария, Мария, кого вынашивала! —
Пыль бы у ног твоих целовал за аборт!..»
Зато теперь: на распелёнутой земле нашей
Только Я – человек горд.
Этот опус был опубликован в сборнике имажинистов «Явь». Смысл этого литературного течения состоял в провозглашении главенства «образа как такового», главенства красивости над словом и смыслом.
Лишившись электрической грелки, поэты взялись за книги и мебель: сожгли письменный стол морёного дуба и хороший книжный шкаф с собраниями сочинений отечественных авторов. Когда все «горючие» материалы кончились, перешли в махонькую ванную комнату. Тепло от колонки вдохновляло на лирику. Вскоре после переселения Есенин прочитал Анатолию:
Я учусь, я учусь моим сердцем
Цвет черёмух в глазах беречь,
Только в скупости чувства греются,
Когда рёбра ломает течь.
Молча ухает звёздная звонница,
Что ни лист, то свеча заре.
Никого не впущу я в горницу,
Никому не открою дверь.
«Действительно: приходилось зубами и тяжёлым замком отстаивать открытую нами „ванну обетованную“. Вся квартира, с завистью глядя на наше тёплое беспечное существование, устраивала собрания и выносила резолюции, требующие: установления очереди на житьё под благосклонной эгидой колонки и на немедленное выселение нас, захвативших без соответствующего ордера общественную площадь.
Мы были неумолимы и твердокаменны» (А. Мариенгоф).
В Богословском переулке побывали бывшие приятели Есенина, одним из первых оказался Д. Н. Семеновский. Сергей Александрович знал его по учёбе в Народном университете имени А. Л. Шанявского. Затем встречался с ним в Петрограде. Попав в Москву, Дмитрий Николаевич счёл своим долгом посетить давнего приятеля. В этом ему помог сотрудник издательства ВЦИК Б. А. Тимофеев, живший в одном доме с Есениным. Семеновский пробыл у Есенина несколько часов и оставил интересную зарисовку работы и быта поэта:
«В переулке, выходившем на Тверскую, мы вошли в подъезд большого дома и по лестнице поднялись наверх. На звонок дверь открылась, и я увидел Есенина. Это он и впустил нас в квартиру. Есенин сразу узнал меня, несмотря на мою кроличью шапку, валенки, башлык и короткую ватную тужурку, в которой я имел вид какого-то рекрута.
– Ты одеваешься под деревенского парня, – одобрительно сказал Есенин.
– А это что за крест у тебя на щеке? – спросил он о давнишнем шраме, будто впервые заметив его.
Сам он очень возмужал. Широкогрудый, стройный, с лёгким румянцем на щеках, он выглядел сильным и здоровым. Есенин показал мне свою комнату. В ней стояли койка, стул с горкой книг на сиденье. На стене я увидел нашитый на кусок голубого шёлка парчовый восьмиконечный крест. Служил ли он простым украшением или выполнял другое назначение, я не спрашивал.
Тогдашние стихи Есенина были насыщены церковными словами. Он пользовался ими для того, чтобы говорить о революции. Тут были и Голгофа, и крест, и многое другое. Скоро в стихах Есенина появились иные метафоры, и, может быть, крест на стене был последним его увлечением церковностью.
С. Есенин, 1919 г.
Тимофеев оставил нас вдвоём. Мы вспомнили знакомых поэтов. Я спросил о Сергее Клычкове. Есенин сообщил, что с Клычковым жил в одной комнате. Рассказал о приезжавшем в Москву Николае Колоколове. Он находился теперь в родном селе, откуда я иногда получал от него письма с новыми стихами.