ское оригинальничанье, если не в мальчишеское кривлянье».
То есть хамство – это всего-навсего вызов мещанству. Слова, слова, слова… И изощрённость логики, по которой можно оправдать всё и вся (кстати, сегодня мы докатились до легализации мата не только в повседневной жизни, но и в литературе, искусстве и средствах массовой информации).
В творческом плане 1920 год был для Есенина довольно плодотворен. «Московская трудовая артель художников слова» издала «Ключи Марии» и сборник «Голубень». В Харькове поэт выпустил «Харчевню зорь». Позднее издал сборники «Плавильня слов» и «Трерядница». Отдельные стихотворения печатались в периодике. В ноябре в пятом номере журнала «Знамя» появилось стихотворение, в котором Сергей Александрович преподнёс себя… Впрочем, читайте:
Дождик мокрыми мётлами чистит
Ивняковый помёт по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев, —
Я такой же, как ты, хулиган.
В последующие годы поэт приложил немало сил и стараний, чтобы поддержать реноме хулигана.
Творческой деятельностью Есенин вполне обеспечивал себя. Но были ещё отец, мать и сёстры, были амурные увлечения. Словом, денег не хватало. В сентябре Сергей Александрович писал в Константиново: «Дорогой отец. Посылаю пока тебе табаку и 5 тысяч рублей денег. На днях почтой вышлю 10».
Из следующих строк письма можно заключить, что это были в то время небольшие суммы, так как уже известный поэт просил: «Если тебе не жаль, то уступи мне своё пальто и галоши. Уж очень у меня болят ноги. Летом я оставил рубашку, пришлите и её».
То есть на исходе 1920 года Есенин не шиковал и пить ему было не на что, а поэтому и окружение у него было иное, чем в последующий период.
«Берегу в себе неугасимый огонь». Молодая поэтесса Надежда Вольпин частенько захаживала в кафе литераторов «Домино». Там она впервые увидела Есенина. Он сидел за столиком, а около стоял устроитель вечера и уговаривал поэта выступить, упирая на то, что его имя есть на афише.
– А меня вы спрашивали? – кипятился Сергей Александрович. – Так и Пушкина можно вставить в программу.
Преодолевая смущение, Надя подошла к столику поэта и попросила от имени слушателей литературной студии, с которыми пришла в кафе:
– Прошу вас от имени моих друзей… и от себя. Мы вас никогда не слышали, а ведь читаем и знаем наизусть.
Есенин встал и учтиво поклонился.
– Для вас – с удовольствием.
«Вот так и завязалось наше знакомство», – писала Вольпин в мемуарах «Свидание с другом».
Состоялось оно осенью 1919 года. Сергей Александрович приметил девушку и однажды подошёл к ней. Надежда Давыдовна вспоминала:
«Есенин подсел к моему столику.
– Не узнаёте меня? – спросил он. – А мы вроде знакомы. – И осведомился, кто этот „красивый молодой человек, что сидел тут сейчас с вами“.
– Молодой поэт. Недавно принят в Союз, – ответила я. – Мой молочный брат.
– Молочный? Обычно девицы в ответ на непрошеное любопытство называют приятеля „двоюродным“. А у вас молочный!
Завязался разговор.
– Почему, когда входите, не здороваетесь первая?
– Но ведь и сами вы ни разу мне не поклонились.
– Я мужчина, мне и не положено. Разве ваша бабушка вам не объясняла, что первой должна поклониться женщина, а мужчине нельзя – чтобы не смутить даму, если ей нежелательно признать знакомство на людях.
Я рассмеялась.
– Боюсь, хорошему тону меня учили не бабушка и не мама, а старший брат. Тут на первом месте было: не трусь! не ябедничай!»
Поначалу они встречались только в кафе. Как-то Вольпин спросила:
– Почему пригорюнились?
– Любимая меня бросила. И увела с собой ребёнка.
Это – о жене и дочери, сын ещё не родился.
После 3 февраля 1920 года заявил, что у него трое детей (Юрий, Татьяна, Константин). Через некоторое время снизил эту цифру до двух.
– Да вы же сами сказали мне, что трое! – напомнила Надя.
– Сказал? Я? – удивился Сергей Александрович. – Не мог я вам этого сказать! Двое!
В это время Вольпин снимала комнату во Всеволожском переулке (между Пречистенкой и Остоженкой), и Есенин провожал её. Как-то спросил:
– Почему все так ненавидят меня?
«У меня захолонуло в груди, – вспоминала Надя.
– Кто все?
– Да хоть эти молодые поэты, что вертятся вокруг вас.
– Поэты? Что вы! Все они очень вас любят. Даже влюблены, как в какую-нибудь певицу. Мне на днях один, сам удивляясь, говорил: „Когда нет в Союзе[36] Есенина, всё точно бы угасает, и скучно становится… Он пришёл, сел молча, вроде бы грустный. А всё вокруг сразу озарилось!“
Я не придумала своё утешение. Однако как жадно Есенин ловит мои слова! И хочет и боится им поверить».
В начале сближения с Вольпин Сергей Александрович развлекал её байками типа рассказа о великой княжне Анастасии, с которой он встречался на чёрной лестнице дворца в Царском Селе. Они целовались и одной ложкой ели сметану из принесённого царевной кувшина. Надя гадала:
– Выдумка?
После некоторого размышления решила:
– Если и выдумка, то в сознании поэта она превратилась в действительность. В правду мечты. И мечте не помешало, что в то время Анастасии Романовой могло быть от силы пятнадцать лет. И не замутила эту идиллию память о дальнейшей судьбе Романовых.
Надя задавала вопросы, по которым Есенин понял, это эта девочка много знает и относится к жизни серьёзно. Поэтому старался не ударить лицом в грязь, особенно в области литературы. Часто рассказывал о своих коллегах.
– Клюев… Вы, небось, думаете: мужичок из деревенской глуши. А он тонкая штучка. Так просто его не ухватишь. Хотите знать, что он такое? Он – Оскар Уайльд в лаптях.
«Уайльд в лаптях! По тону не ясно, сказано это в похвалу или в осуждение, – вспоминала этот разговор Вольпин. – Скорей второе. Но ещё и с вызовом самозащиты: вы, может, и обо мне судите как о каком-то лапотнике: туда же суётся… с суконным рылом в калашный ряд поэзии! А вы раскусите-ка нас, что мы в себе несём!
Позже, в беседе со мной, Есенин стал мне рассказывать о древней русской литературе – великой литературе, которую „ваши университетские и не ведают – только с краешку копнули. Она перевесит всю прочную мировую словесность. Её по монастырским подвалам надо выискивать. По роскольничьим скитам. И есть у неё свои учёные знатоки, свои следопыты. Ей, всю жизнь отдай, – как надо, не узнаешь“.
Есенин говорил взахлёб, всё больше разгораясь. И в заключение добавил:
– Вот в этом знании Клюев – академик!»
У Есенина было трепетное отношение к А. С. Пушкину. Он любил посидеть у его памятника. Делал это и провожая Вольпин домой. Об одной из таких прогулок Надя писала:
«Хозяин стоит чугунный, в крылатке, шляпа за спиной. Стоит он ещё лицом к Страстному монастырю. А мы, его гости, сидим рядом на скамье. Втроём: я в середине, слева Есенин, справа Мариенгоф. Перед лицом хозяина Анатолий отбросил свою напускную надменность. Лето, губительное жаркое, лето двадцатого года в разгаре.
– Ну, как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?
Отвечаю:
– Этого никогда до конца ни вы не поймете, Анатолий Борисович, ни я. Он много нас сложнее. Мы с вами против него как бы только двумеры. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков!
– Как это?
– Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в девятнадцатом веке. А его вскормила Русь, и древняя и новая. Мы с Вами россияне, он – русский.
Сергей слушал молча, потом встал.
– Ну, а ты, Толя? Ты-то её раскусил? – и простившись с другом и с хозяином зашагал вниз по Тверскому бульвару, провожая меня».
Бульвар был постоянным местом их прогулок. «Тёплой майской ночью мы идём вдвоём Тверским бульваром. Я рассказываю:
– Встретила сегодня земляка. Он меня на смех поднял: живёшь-де в Москве, а ни разу Ленина не видела. Я здесь вторую неделю, а сумел увидеть. Что же, Ленин им – экспонат музейный?
Есенин резко остановился, вгляделся мне в лицо. И веско сказал:
– Ленина нет. Он распластал себя в революции. Его самого как бы и нет!
Помолчал, подумал и повторил:
– Ленина нет! Другое дело Троцкий. Троцкий проносит себя сквозь историю, как личность!
– „Распластал себя в революции“ и „проносит себя как личность!“ Что же по-вашему выше? Неужели второе?
– Всё-таки первое для поэта – быть личностью. Без своего лица человека в искусстве нет». Есенин ответил без тени сомнения, и Наденька ужаснулась, подумав про себя: «Вот оно как! Политика, революция, сама жизнь – отступи перед законами поэзии!»
Да, поэзия была то единственное, чем жил великий поэт. Всё остальное оставалось для него побочным и материалом для творчества. Поэтому ни увлечений, ни глубоких привязанностей у него не было – вспыхнул ярким пламенем и через мгновение погас.
…Есенин не любил долгих романов, но отношения с Вольпин у него затянулись, поэтому у них было время присмотреться друг к другу. Как-то одна из знакомых (бывшая княжна Кугушева) спросила:
– Ну вот Надя, ты теперь сдружилась с Есениным, какой он вблизи?
– Знаешь, он очень умён.
Наташа возмутилась:
– «Умён!» Есенин – сама поэзия, само чувство, а ты о его уме. «Умён!» Точно о каком-нибудь способном юристе… Как можно!
– И можно, и нужно! Вернее было бы сказать о нём «мудрый». Но ведь ты спросила, что нового я в нём разглядела. Так вот: у него большой, обширный ум. И очень самостоятельный.
Не одной Кугушевой, так многим думалось, что в Сергее Есенине стихия поэзии должна захлестнуть то, что обычно зовётся умом. Но он не был бы поэтом, если бы его стихи не были просветлены трепетной мыслью. Не дышали бы мыслью.
Ершистость и самостоятельность девушки располагали Есенина к ней и вызывали на открытость. Как-то Сергей Александрович поведал ей сокровенное – об истоках своей неприязни к матери. В пятнадцать лет заболел тифом, бредил. Как-то очнулся и видит: мать достала толстенный кусок холста, пристроилась к окну и кроит.