Как это ни странно, именно разговоры на литературные темы служили яблоком раздора в отношениях поэта с Надеждой. Её заносчивость и упрямство в отстаивании своей точки зрения и раздражали и привлекали его. Поэтому на примирение он всегда шёл первый. А конфликты в их отношениях не были радостью.
«В ту ночь, возвращаясь домой одна, я все думала о нашей ссоре и говорила в укор себе самой: я осудила сейчас Есенина, исходя из заветов человеколюбия, а он… он отстаивает заветы поэзии, как он их понимает. И в этом его правота».
Богословский переулок. Поздняя осень двадцать первого года. Мы с Сергеем вдвоём в их длинной комнате. Сидим рядышком на узком диванчике. В печурке уютно потрескивают дрова. Сергей только что побранил меня: что я-де знаю – он всегда мне рад, могла бы приходить к нему почаще! А я, как назло, завожу обидный для него разговор:
– Мы часто слышим: „Тютчев и Фет!“ А ведь Фету до Тютчева расти – не дорасти!
На лице Есенина досада. Брови сдвинулись чуть не в одну черту. Губы плотно сжаты. Ответ прозвучал не сразу.
– Кто любит поэзию, не может не любить Фета…
– Да, – отвечаю. – Я и Фета люблю. Но Тютчев… Тютчев – гигант поэзии! Я часами могла бы читать из него наизусть. А у Фета люблю и помню вовсе не то, что ценят другие. Люблю его поздние стихи.
Добавлю для читателя: имени Тютчева я от Есенина ни разу не слышала».
Надя любила подзадорить Сергея Александровича, подразнить его неудобными вопросами. Вот один из них.
«Поздняя осень двадцать первого. Снова мы вдвоём в большой комнате на Богословском. Не помню сейчас, чем был подсказан мой вопрос:
– А сами вы считаете себя гением?
Сергей обдумывает ответ. Я мысленно делаю вывод: раз не спешит отрицать, значит, считает! И услышала:
– Вы что же, меня вовсе за круглого дурака почитаете? „Гений ли“ – ведь это только время может показать!
Но выходит всё же согласно моим невысказанным словам: примеривается к мысли о своей гениальности».
Уже примерился! Буквально через пару недель после этого разговора с Надей Есенин, по свидетельству А. Мариенгофа, без тени сомнения заявил американской танцовщице Айседоре Дункан:
– Я гений! Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений.
Поэт был предельно амбициозен. Вопрос о своей гениальности (пока как возможности) он впервые поставил в письмах 1912–1913 годов к другу юности Грише Панфилову. И, как видим, положительно ответил на него через десять лет.
…И последняя запись Вольпин о её визитах в Богословский переулок.
«Врачи, по словам Есенина, любят его припугнуть: что только ему не грозит, если не бросит пить! Сегодня новое: грозит слепота!
Он это объясняет мне у себя в Богословском, с глазу на глаз. Говорю:
– Я, конечно же, тебя не брошу тогда, если ты меня сам не отстранишь – и мои глаза станут твоими глазами… Но только…
– Только – что?
– Для меня это будет запоздалым счастьем, а я не желаю строить своё счастье на твоей беде.
Нет, разговор этот нечто вроде внутреннего монолога в фильме. На деле я стараюсь успокоить Сергея. Врачи преувеличивают опасность, не так страшен чёрт, как его малюют. И всё в ваших руках: бросите пить – сохраните и глаза, и печень, и рассудок. И не время ли вам нацепить очки? Что, неохота – красоту попортит? Вы, Серёженька, изрядная кокетка.
Удалось-таки рассмешить и оторвать от непрошеных мыслей о подстерегающей слепоте. Я ещё добавила:
– Если впрямь потеряете зрение, как поэт Козлов, десяток женщин передерутся за честь и право заменять вам глаза! И вы остановите выбор, верно, на Жене Лившиц, меня отстраните, мол, ну её – поэтесса!
А он уже и думать забыл о врачах с их антиалкогольными хлопотами. Заводит речь о поэзии. Между прочим, ему и себе в успокоение, я подчёркивала, что не такой уж он пропойца, пьёт не водку, вино – и по три-четыре дня на неделе совсем бывает трезв – тогда и работает! Это не в утешение говорилось – так оно и было. Весь двадцатый и двадцать первый год Сергей Есенин пил умеренно, куда меньше, чем очень многие его друзья-приятели. Возможно, это была самая трезвая полоса в его жизни, считая со времени создания „Ордена имажинистов“».
Легкомыслен был великий поэт. Молодая женщина (вчерашняя девочка) печётся о его зрении и судьбе, готова на жертву ради любимого человека, а он уже поостыл по отношению к ней. Почти весь 1921 год прошёл у Есенина под знаком увлечения Галиной Бениславской; прервала его бурная страсть к заморскому диву – танцовщице Айседоре Дункан.
В день 26-летия поэта Бениславская и Вольпин отошли для Сергея Александровича на второй план. Но они не смирились с этим и решили ждать. Надя не сомневалась в том, что поэт быстро «перегорит», что чувство, так внезапно полыхнувшее в нём, быстротечно. «В страстную искреннюю любовь Изадоры, – писала Вольпин, – я поверила безоглядно. А в чувство к ней Есенина? Сильное сексуальное влечение? Да, возможно. Но любовью его не назовёшь. К тому же мне, как и многим, оно казалось далеко не бескорыстным».
Более чувственная Бениславская уход поэта переживала тяжело. В дневнике записывала: «Бушующего огня больше нет, есть спокойное ровное пламя. И правда, уже нету того накала страстей, уже не подкашиваются ноги и не останавливается сердце при его появлении, но просто живёшь с этим чувством, иногда лишь поражаясь его силе – ведь думала, что прошло и отпустило, а нет, просто перешло в другую плоскость. И не мучаешься больше.
Но иногда так становится тяжко, что, кажется, на луну завыла бы или умерла. А потом понимаешь: умрёшь – и оставишь себя без счастья хоть изредка видеться с ним, разговаривать, как бы невзначай прикасаться к руке, слышать „Привет“ и втайне надеяться, что он и правда рад тебя видеть… И всё это даёт силы жить дальше, и всё это называется банальным и затёртым, но таким святым словом „любовь“».
Лучший поэт России. 1921 год начался для советской России восстанием в Кронштадте и крестьянской войной в Тамбовской губернии. Оба эти события не оставили Есенина равнодушными (особенно второе), и он любил напевать песню антоновцев[39]:
Что-то солнышко не светит,
Над головушкой туман,
Ай уж пуля в сердце метит,
Ай уж близок трибунал.
Эх, доля-неволя,
Глухая тюрьма!
Долина, осина,
Могила темна.
Где-то чёрный ворон вьётся,
Где-то совушки кричат.
Не хотелось, а придётся
Землю кровью орошать!..
Припев:
Поведут нас всех под стражей,
Коммунист, взводи курок,
На тропинке на овражьей
Укокошат под шумок.
Припев:
Поведут нас всех огулом,
Отдадут команду «Пли!»
Чур, не хныкать перед дулом,
Не лизать у ног земли!..
Припев:
Мы не пивом и не водкой
В наш последний вечерок —
Самогоном зальём глотку
И погибнем под шумок!
Припев:
Не к лицу нам покаянье,
Не пугает нас огонь!..
Мы бессмертны! До свиданья,
Трупом пахнет самогон!..
Конечно, война с крестьянскими бунтами, вспыхивавшими то здесь, то там, не рекламировалась; но шила в мешке не утаишь – слухов и разговоров хватало, и поэт жадно впитывал их. Голод в Поволжье, постоянные волнения в деревне и жестокое подавление их большевиками отнюдь не увеличивали расположения Есенина к ним. Отсюда его уход в хулиганство как единственно возможную форму противления коммунистической идеологии и режиму.
На пятый день нового года в печати появилась небольшая поэма «Исповедь хулигана»:
Я нарочно иду нечёсаным,
С головой, как керосиновая лампа, на плечах.
Ваших душ безлиственную осень
Мне нравится в потёмках освещать.
Мне нравится, когда каменья брани
Летят в меня, как град рыгающей грозы,
Я только крепче жму тогда руками
Моих волос качнувшийся пузырь.
Так хорошо тогда мне вспоминать
Заросший пруд и хриплый звон ольхи,
Что где-то у меня живут отец и мать,
Которым наплевать на все мои стихи,
Которым дорог я, как поле и как плоть,
Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.
Они бы вилами пришли вас заколоть
За каждый крик ваш, брошенный в меня…
Далее поэт вспоминал своё детство и жизнь в деревне. Ничего хулиганского в этом нет. Но поэма написана с вызовом. Поэтому один из критиков характеризовал её содержание как «смесь сентиментальности с необузданной дикостью». К последней можно отнести угрозу автора заколоть читателей (и слушателей) вилами и его желание «из окошка обоссать луну». Не очень этично, конечно, и следующее заявление поэта в обращении к родителям:
Бедные, бедные крестьяне!
Вы, наверно, стали некрасивыми,
Так же боитесь Бога и болотных недр.
О, если б вы понимали,
Что сын ваш в России
Самый лучший поэт!
Сергей Александрович поспешил самоопределиться – ещё был жив А. Блок, которому он сам отдавал пальму первенства. Но признание первенства Есенина пришло быстро. Уже в 1923 году А. В. Бахрах писал, что «в поэзии он Моцарт». А несколько позже другой критик, В. А. Красильников, связал этот факт с разбираемым нами стихотворением. Звание «лучшего поэта России» стало обозначением его (Есенина) литературного положения.
И, кстати, ещё раз о «неудобных» словах. Весной 1923 года в Берлине вышел сборник стихотворений Есенина «Стихи скандалиста». Во вступлении к нему он писал: «Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков. Нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смелого произнесённого мной слова, а на читателе или на слушателе».
Лукавил Сергей Александрович. Но все ещё жили революцией – коренной ломкой всего и вся – и один из критиков приобщил к ней и поэта: «Вульгаризация – это неизбежная примесь есенинского „хулигана и хама“ к бунтарю и революционеру».