ря на жалкий вид, они сохранили ещё прежние привычки и церемонно целовали руки у своих жалких подруг. Стихи, звуки – они всё любили до глупости».
В кафе царил Есенин. Поэт В. Т. Кириллов писал о его выступлениях:
«Вот он на эстраде. Такой же, как и при первой встрече: вихрастые волосы, светлые и пушистые, будто хорошо расчёсанный лён, голубые с весёлым огоньком глаза. Одет хорошо и тщательно. Читает мастерски, с налётом как бы колдовства или заклинания. Характерно выкидывает руку вперёд, словно сообщаясь ею со слушателями. Стихи производят сильное впечатление, ему горячо и дружно рукоплещут. Сходит с эстрады как бы довольный успехом. Кто-то знакомит меня с ним.
– Владимир Кириллов? Как же, знаю, читал…
Садимся за столик и разговариваем весело и непринуждённо, словно давние друзья. Вспомнили о поэте Клюеве, нашем общем знакомом и друге. Есенин рассказал о некоторых встречах с Клюевым. Долго и весело смеялись. Я сказал Есенину:
– Мне кажется, что Клюев оказал на тебя некоторое влияние?
– Может быть, вначале, а теперь я далёк от него – он весь в прошлом.
Другой раз, придя в кафе, я увидел Есенина выступающим на эстраде вместе с Мариенгофом и Шершеневичем. Они втроём (коллективная декламация) читали нечто вроде гимна имажинистов. Читали с жаром и пафосом, как бы бросая кому-то вызов. Я запомнил строчки из этого гимна:
Три знаменитых поэта
Бьют в тарелки лун…
Было обидно за Есенина: зачем ему эта реклама?
Хорошо помню Есенина в пору его увлечения имажинизмом. Имажинизм в то время расцветал тепличным, но довольно пышным цветком. Десятки поэтов и поэтесс были увлечены этим модным направлением. Есенин с видом молодого пророка горячо и вдохновенно доказывал мне незыблемость и вечность теоретических основ имажинизма.
– Ты понимаешь, какая великая вещь и-мажи-низм! Слова стёрлись, как старые монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мёртвые слова, заключая их в яркие поэтические образы. Это создали мы, имажинисты. Мы изобретатели нового. Если ты не пойдёшь с нами – крышка, деваться некуда.
Я оставался равнодушен к его проповеди».
Поэт И. В. Грузинов вошёл в группу имажинистов и пытался выступать её теоретиком. Это сблизило его с Есениным. Сохранились записи Ивана Васильевича о его встречах с Сергеем Александровичем. Приводим две из них, относящиеся к 1919 году.
«„Домино“. Комната правления Союза поэтов. Зимние сумерки. Густой табачный дым. Комната правления по соседству с кухней. Из кухни веет теплынью, доносятся запахи яств. Время военного коммунизма: пища и тепло приятны несказанно.
Беседуем с Есениным о литературе.
– Знаешь ли, – между прочим сказал Есенин, – я очень люблю Гебеля. Гебель оказал на меня большое влияние. Знаешь? Немецкий народный поэт…
– У немцев есть три поэта с очень похожими фамилиями, но с различными именами: Фридрих Геббель, Эмануэль Гейбель и, наконец, Иоганн Гебель – автор „Овсяного киселя“.
– Вот. Этот самый Гебель, автор „Овсяного киселя“, и оказал на меня влияние».
А вот о поэте на эстраде: «Обычный литературный вечер. Человек сто посетителей: поэты и тайнопишущие. В ту эпоху, в кафейный период литературы, каждый день неукоснительно поэты и тайнопишущие посещали „Домино“ или „Стойло Пегаса“. Они-то и составляли неизменный контингент слушателей стихов. Другая публика приходила в кафе позже – ради скандалов.
На этом вечере была своя поэтическая аудитория. Слушатели сидели скромно. Большинство из них жило впроголодь; расположились на стульях, расставленных рядами, и за пустыми столиками.
Есенин нервно ходил по подмосткам эстрады. Жаловался, горячился, распекал, ругался: он первый, он самый лучший поэт в России, кто-то ему мешает, кто-то его не признаёт. Затем громко читал „Сорокоуст“. Так громко, что проходящие по Тверской могли слышать его поэму.
По-видимому, он ожидал протестов со стороны слушателей, недовольных возгласов, воплей негодования. Ничего подобного не случилось: присутствующие спокойно выслушали его бурную речь и не менее бурную поэму.
Во время выступления Есенина я всё время находился во втором зале кафе. После выступления он пришёл туда же. Он чувствовал себя неловко: ожидал борьбы и вдруг… никто не протестует.
– Рожаете, Сергей Александрович? – улыбаясь, спрашивает Валерий Брюсов.
Улыбка у Брюсова напряжённая: старается с официального тона перейти на искренний и ласковый тон.
– Да, – отвечает Есенин невнятно.
– Рожайте, рожайте! – ласково продолжает Брюсов. В этой ласковости Брюсова чувствовалось одобрение и поощрение мэтра по отношению к молодому поэту.
В этой ласковости Брюсова была какая-то неестественность. Брюсов для Есенина был всегда посторонним. Они были чужды друг другу, между ними никогда не было близости».
Одним из первых друзей-поэтов Есенина был Рюрик Ивнев. Познакомились они в марте 1915 года, в Петрограде. С переносом столицы Ивнев оказался в Москве и, конечно, был завсегдатаем кафе поэтов. Интересны его воспоминания об отношениях Сергея Александровича с будущим лауреатом Нобелевской премии Б. Л. Пастернаком:
«Оба поэта были возбуждены, но держались корректно, по всей видимости не желая „раздувать пожара“, но „пожар“ всё же разгорелся как бы помимо их воли. Зрительно я очень хорошо помню и фигуру Есенина и его насупившееся лицо, гневно сверкающие глаза Пастернака и какую-то необычную для него растерянность, явно вызванную отвращением ко всяким столкновениям, да ещё вдобавок публичным.
Первую фразу, которую я услышал, сказал Есенин, хмуро смотря на Пастернака:
– Ваши стихи косноязычны. Их никто не понимает. Народ вас не признает никогда!
Пастернак с утрированной вежливостью, оттеняющей язвительность, ответил:
– Если бы вы были немного более образованны, то вы знали бы о том, как опасно играть со словом „народ“. Был такой писатель Кукольник, о котором вы, может быть, и не слышали. Ему тоже казалось, что он – знаменитость, признанная народом. И что же оказалось?
– Не волнуйтесь, – ответил Есенин. – О Кукольнике я знаю не меньше, чем вы. Но я знаю также и то, что наши потомки будут говорить: „Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и очень любим“».
О схватках с Есениным Борис Леонидович говорил:
– Мы с ним ругались, даже дрались до остервенения.
И что примечательно: дрались с весьма неравными возможностями сторон. Всеволод Рождественский вспоминал об одной из таких «драк»:
– Петровский и Пастернак держали Есенина, бил кто-то третий. В комнату никого не пускали. Воровский посмотрел и махнул рукой: «А, чёрт с ним!»
Б. Пастернак. Художник Ю. Анненков, 1921 г.
Сергей Александрович был уже знаковой фигурой в русской поэзии; о его новых произведениях и о его неординарном бытии сообщалось даже за границу. Б. М. Зубакин – М. Горькому: «Один крупный поэт, раздражённый его задирками, ударил его. Есенин разорвал свою рубашку и кинулся к нему:
– Хочешь меня бить? Ну на! Бей».
Упоминавшаяся выше Надежда Вольпин часто захаживала в кафе «Домино», так как работала рядом (в Камергерском переулке), но главное, конечно, было увидеть Есенина. Она тоже не раз бывала свидетельницей эпатажного поведения поэта. Как-то Сергей Александрович подсел к ней за столик. На нём была соломенная шляпа с низкой тульёй.
– А не к лицу вам эта шляпа, – заметила Надя.
Есенин, ни слова не говоря, каблуком пробил в шляпе дыру и, размахнувшись, выпустил своё канотье из середины зала, где они сидели, прямо в раскрытое окно.
Есенин был частым посетителем кафе «Домино». В нём он встречался с друзьями и любимыми женщинами, выступал с чтением своих стихов, что давало заработок, слушал коллег по литературному цеху. В голодной Москве периода Гражданской войны мало кто мог позволить себе посидеть в тёплом заведении, дающем к тому же возможность сносно поесть. Поэтому публика в основном была «деловая» и денежная, но в интеллектуальном смысле обойдённая судьбой. И вот как-то, поднявшись на сцену, Есенин, которого раздражали эти посетители, бросил в зал:
– Вы думаете, что я вышел читать вам стихи? Нет, я вышел затем, чтобы послать вас к еб… матери. Спекулянты и шарлатаны!
«Шарлатанов» ему ещё бы простили, но «спекулянтов»! Это была правда, которая попахивала статьёй Уголовного кодекса и оглашению не подлежала. Многие вскочили со своих мест и устремились к сцене. Под возмущённый ор оставшихся сидеть началась свара. Кто-то позвонил в ЧК, и Есенин скоро оказался в узилище. На его счастье в это время партийная комиссия разбиралась с злоупотреблениями в органах ВЧК, дело на Есенина о скандале в кафе передали в народный суд, а в кафе направили комиссара МЧК А. Рекстынь для выяснения обстановки в этом заведении. Вот её доклад:
«11 января 1920 года по личному приказу дежурного по Комиссии тов. Тизенберга я, комиссар МЧК опер. части А. Рекстынь, прибыла на Тверскую улицу в кафе „Домино“ Всероссийского Союза поэтов и застала в нём большую, крайне возбуждённую толпу посетителей, обсуждавшую только что происшедший инцидент. Из опроса публики я установила следующее: около 11 часов вечера на эстраде кафе появился член Союза поэт Сергей Есенин и, обращаясь к публике, произнёс площадную грубую до последней возможности брань. Поднялся сильный шум, раздались крики, едва не дошедшие до драки.
Кто-то из публики позвонил в МЧК и просил прислать комиссара для ареста Есенина. Скандал до некоторой степени до моего прихода в кафе был ликвидирован случайно проходившим по улице товарищем из ВЧК Шейкманом. Ко мне поступило заявление от Президиума Союза поэтов, в котором они снимают с себя ответственность за грубое выступление своего члена и обещают не допустить подобных выступлений в дальнейшем.