«Тверская. „Стойло Пегаса“. Огромный грязный сарай с простоватым, в форменной куртке, швейцаром, умирающими от безделья барышнями и небольшой стойкой, на которой догнивает десяток яблок, черствеет печенье и киснут вина. Кто знает? Может быть, здесь когда-нибудь и обитала романтика.
Пока сидит Есенин, всё – настороже. Никто не знает, что случится в ближайшую четверть часа: скандал? безобразие? В сущности говоря, все мечтают о той минуте, когда он наконец подымется и уйдёт. И всё становится глубоко бездарным, когда он уходит».
…6 апреля 1924 года Г. Бениславская сообщила Есенину: «С деньгами положение такое: „Стойло“ прогорело, продаётся с торгов». Сергей Александрович обвинил в этом Мариенгофа и вскоре порвал с ним всякие отношения.
В сентябре 1923 года Есенин получил письмо от бывшего наставника и друга Н. А. Клюева. Николай Алексеевич стенал по поводу своей незавидной участи: болеет, голодает, обносился, влачит свои дни в полной заброшенности. Сергей Александрович пригласил его в Москву. Встретились в кафе. Поэт был с А. Миклашевской. Клюев вручил ей букет цветов и поклонился до земли, заговорил елейным голосом, чем сразу оттолкнул от себя Августу. Мариенгоф, подошедший чуть позже, так описал встречу с Николаем Алексеевичем:
«Клюев раскрыл пастырские объятия перед меньшими своими братьями по слову, троекратно целовал в губы, называл Есенина Серёженькой и даже меня ласково гладил по колену, приговаривая: „Олень! олень!“
Есенин к Клюеву был ласков и льстив. А Клюев вздыхал:
– Вот, Серёженька, в лапоточки скоро обуюсь, последние щиблетишки, Серёженька, развалились!
Есенин заказал для Клюева шевровые сапоги, а вечером в „Стойле“ допытывал:
– Ну, как же насчёт „Россиян“[45], Николай?
– А я кумекаю – ты, Серёженька, голова, тебе красный угол.
Клюев корил Есенина:
– Чего Изадору-то бросил… хорошая баба… богатая… вот бы мне её… плюшевую бы шляпу купил с ямкою и сюртук».
…Сапоги были готовы через неделю. Клюев увязал их в котомку и, ни с кем не простившись, уехал.
«За гранью понимания»
На Пречистенке. Эта улица образовалась в середине XVI столетия и долгое время была ближайшей дорогой из Кремля в Новодевичий монастырь. Своё название она получила от «пречистой» иконы Смоленской Богоматери – главной святыни монастыря. С 1921 по 1991 год Пречистенка называлась Кропоткинской (по имени крупного теоретика анархизма П. А. Кропоткина).
На рубеже XVIII и XIX столетий улица стала самой аристократической частью Москвы. Здесь жило немало людей, вписавших свои имена в историю России. В 1836 году на Пречистенке поселился поэт-партизан Д. В. Давыдов, в 1839-м – декабрист М. Ф. Орлов, женатый на дочери генерала Н. Н. Раевского Екатерине, которая послужила А. С. Пушкину основой для создания образа Марины Мнишек в трагедии «Борис Годунов» (кстати, в советской историографии М. Ф. Орлов афишировался только как декабрист, но он был боевым генералом и 30 (18) марта 1814 года – ещё в чине полковника – принимал капитуляцию Парижа).
Кроме Орлова на Пречистенке жило ещё четыре декабриста: Н. В. Всеволжский, А. П. Вяземский, И. Г. Бибиков, А. А. Тучков и Потёмкина, сестра С. П. Трубецкого, которая была посажённой матерью на свадьбе А. С. Пушкина. Ей и благоустройству тогдашней Пречистенки Александр Сергеевич посвятил экспромт:
Когда Потёмкину в потёмках
Я на Пречистенке найду,
То пусть с Булгариным в потомках
Меня поставят наряду.
В 1834 году в местной полицейской части сидел под арестом А. И. Герцен. В самом начале 20-х годов следующего столетия на Пречистенке жил преемник Пушкина на русском литературном олимпе С. А. Есенин.
…Знаменитая американская танцовщица Айседора Дункан приехала в Россию по приглашению советского правительства 24 июня 1921 года. Сначала её поселили на Манежной, 9 (ближе к Кремлю), в квартире отсутствовавшей Екатерины Гельцер. Мэри Дести, ученица Дункан, оставила её описание:
«Квартира Гельцер была настоящим музеем дрезденского фарфора. Полочки и бесчисленные столики, между которыми можно было пройти с большим трудом, были уставлены великолепным, тончайшим фарфором. Лампа у постели, все предметы на туалетном столике, всюду, куда бы ты ни пошёл – везде был тончайший дрезденский фарфор. Пастухи и пастушки сотнями посылали воздушные поцелуи или приподнимали свои изящные маленькие фарфоровые юбочки, кланяясь и приседая в менуэте, или, взявшись за руки, кружились в фантастических танцах, порождённых воображением создателей дрезденского фарфора».
Дункан приехала в Россию с намерением создать школу балета для детей. Поэтому советское правительство выделило в её распоряжение дом № 20 на Пречистенской улице. Двухэтажное здание в своей основе сохранилось с начала XX столетия. Внутренняя и наружная перестройки проводились в нём миллионером А. К. Ушковым в угоду своей жене – прима-балерине Большого театра Александре Большаковой. Эти перестройки превратили скромный дом в роскошный особняк, который начисто утратил строгие классические черты и получил известность у москвичей как дом Балашовой.
В доме № 20 двенадцать лет (1849–1861) прожил герой Отечественной войны 1812 года А. П. Ермолов. После окончания войны и заграничных походов он был наместником на Кавказе. Об этом периоде жизни Ермолова Пушкин писал:
Но се Восток подъемлет вой!..
Поникни снежною главой,
Смирись, Кавказ, идёт Ермолов!
В начале 1920-х годов в доме Балашовой жили С. А. Есенин, литературный преемник Пушкина, и великая «босоножка» Айседора Дункан, с которой Сергей Александрович познакомился в день своего 26-летия – 3 октября.
Знакомый поэта художник Г. Б. Якулов устроил в этот день вечер, на который были приглашены служители искусства и литературы. Вечер проходил в студии художника на Садовой-Триумфальной улице, 10. На нём присутствовала и Дункан. От ужина она отказалась и возлежала на тахте в комнате, соседней с пирующими. Неожиданно в зале раздался крик: «Где Дун-ка-ан?!» и в комнату, как ураган, ворвался Есенин.
Пречистенка, 20
И тут случилось невероятное: два человека, никогда до этой минуты не встречавшихся, сразу потянулись друг к другу. Есенин стоял на коленях перед Дункан, а она ерошила его волосы и говорила:
– Золотая голова! Ангел!
Но вдруг, отринув от него, воскликнула:
– Чёрт!
Окружающие были поражены: первые эпитеты были объяснимы – во внешности Сергея Александровича ещё сохранялись черты, за которые в юности его называли вербочным херувимом. Но чёрт! Надо было обладать большим жизненным опытом и колоссальной интуицией, чтобы угадать в поэте задатки бунтаря и хулигана.
Весь вечер и начало ночи Айседора и Сергей не отходили друг от друга, изъясняясь жестами и мимикой, так как Есенин не знал ни одного иностранного языка, а Дункан – русского. Импресарио и секретарь танцовщицы И. И. Шнейдер передал потомкам первое впечатление Айседоры о Есенине:
– Он читал мне свои стихи, я ничего не поняла, я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений.
…За окнами уже рассветало. Гости начали расходиться. Неохотно последовала за ними Дункан. Её сопровождали секретарь и Есенин. В подъехавшую пролётку Сергей Александрович уселся рядом с Айседорой.
– Очень мило, – заметил на это Илья Ильич. – А где же я сяду?
Айседора виновато взглянула на секретаря и похлопала себя ладошками по коленям. Шнейдер, конечно, отказался от «лестного» предложения и сел на облучок, извозчик полудремал. В одном из переулков на подъезде к Пречистенке он трижды объехал вокруг церкви.
– Эй, отец! – тронул Илья Ильич извозчика за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.
Есенин встрепенулся и, узнав в чём дело, радостно засмеялся.
– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по колену и поглядывая смеющимися глазами на Айседору. Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:
– Mariage…[46]
С этого дня Сергей Александрович стал частым посетителем дома 20 на Пречистенке, а с декабря его постоянным жителем. И. И. Шнейдер, будучи ежедневно при Дункан, имел возможность наблюдать за поэтом и свои мысли о нём запечатлел на бумаге:
«Вечерами, когда собирались гости, Есенина обычно просили читать стихи. Читал он охотно и чаще всего „Исповедь хулигана“ и монолог Хлопуши из поэмы „Пугачёв“, над которой в то время работал. В интимном кругу читал он негромко, хрипловатым голосом, иногда переходившим в шёпот, очень внятный; иногда в его голосе звучала медь. Букву „г“ Есенин выговаривал мягко, как „х“. Как бы задумавшись и вглядываясь в какие-то одному ему видные рязанские дали, он почти шептал строфу из „Исповеди“:
Бедные, бедные крестьяне!
Вы, наверно, стали некрасивыми,
Так же боитесь бога…
„И болотных недр…“ – заканчивал он таинственным шёпотом, произнося „о“ с какой-то особенной напевностью. Он так часто читал монолог Хлопуши, что и сейчас я явственно вижу его и слышу его голос:
Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть? Или исцеленье калекам?
…Брови сошлись, лицо стало серо-белым, мрачно засветились и ушли вглубь глаза. С какой-то поражающей силой и настойчивостью повторялось:
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
Он трудился над стихом много, но это не значит, что мучительно долго писал, черкал и перечёркивал строки. Бывало и так, но чаще он долго вынашивал стихотворение, вернее, не стихи, а самую мысль. И в голове же стихи складывались в почти законченную форму. Поэтому, наверно, так легко и ложились они потом на бумагу.