Есенина открыто травили. Подарок Айседоры называли «обручальным», «аристократическим», вызывающим нехорошие чувства в стране, отринувшей власть буржуев и дворян. Довели поэта до того, что как-то ночью, после того как «друзья» покинули апартаменты Дункан, Сергей Александрович зашёл к жене и вернул ей часы. Узнав, в чём дело, Айседора дала ему свою фотографию на паспорт и пояснила:
– Не часы. Изадору. Снимок Изадоры!
То есть главное в подарке её фотокарточка. Есенину понравилось объяснение жены. Взял подарок опять. Но «шутки» и подначки продолжались, и он решительно разрубил этот гордиев узел.
Но осадок от этой истории остался. Бурная страсть, вызванная Дункан, начала умаляться уже на семнадцатый день знакомства Есенина с Айседорой. 19 ноября он писал А. Б. Мариенгофу и Г. Р. Колобову (сразу двоим!): «Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного» (6, 128).
В начале 1922 года при случайной встрече с писательницей Е. Я. Стырской Сергей Александрович исповедался ей. Удивлённая подавленным видом поэта, Елизавета Яковлевна спросила:
– Что с тобой, Сергей, любовь, страдания, безумие?
Есенин исподлобья посмотрел на Стырскую и заговорил, запинаясь и тяжело вздыхая:
– Не знаю. Ничего похожего с тем, что было в моей жизни до сих пор. Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. Когда я ухожу, то думаю, что никогда больше не вернусь, а назавтра или послезавтра я возвращаюсь. Мне часто кажется, что я её ненавижу. И всё-таки я к ней возвращаюсь. Я ко всем холоден! Она стара… ну, если уж… Но мне интересно жить с ней, и мне это нравится… Знаешь, она иногда совсем молодая, совсем молодая. Она удовлетворяет меня и любит и живёт по-молодому. После неё молодые мне кажутся скучными – ты не поверишь.
– Почему же ты тогда от неё убегаешь?
– Не знаю. Не нахожу ответа. Иногда мне хочется разнести всё в Балашовском особняке, камня на камне не оставить. И её в пыль! (6, 509).
Мариенгоф в это время ухаживал за актрисой Камерного театра Некритиной, которая была очарована «босоножкой»: «Дункан была удивительной, интеллигентной женщиной! Она прекрасно понимала, что для Серёжи она представляет страстное увлечение и ничего больше, что его подлинная жизнь лежит где-то отдельно. Когда бы они ни приходили к нам, она усаживалась на нашу разломанную тахту и говорила:
– Вот это нечто настоящее, здесь настоящая любовь!»
Но очень скоро начались регулярные «прогулки» Есенина с Пречистенки в Богословский переулок и обратно. Сергей Александрович приходил с небольшим свёртком сменного белья и объявлял:
– Окончательно! Так ей и сказал: Изадора, адью!
Мариенгоф и Некритина улыбались: знали, что решительности их друга надолго не хватит. Часа через два после появления Есенина приходил швейцар с письмом Дункан, за ним – секретарь Изадоры И. И. Шнейдер, а к вечеру – она сама.
У неё, как вспоминал Мариенгоф, были по-детски припухшие губки, а на голубых фаянсовых блюдечках глаз сверкали капельки слёз. Она опускалась перед супругом на колени и обнимала его ноги, рассыпая по ним красную медь волос, взывала:
– Ангел!
Есенин хлестал её отборным матом, не стесняясь жены Мариенгофа. Дункан не отступала и ласково твердила одно:
– Сергей Александрович, «лублю» тебя.
Кончались эти сцены каждый раз одним и тем же:
– Анатолий, дай мой свёрток, – говорил Сергей Александрович Мариенгофу.
В доме Балашовой начались сцены, хотя временами Есенин ещё бурно проявлял свои чувства к Дункан: ни на минуту не оставлял её одну, ловил каждый её взгляд. Но всё чаще дерзил и «поливал» отборной бранью, стал распускать руки, дворец превратил в кабак с постоянными пьянками с «друзьями». Айседора страдала, но всё прощала поэту, в стихах которого звучала музыка.
Разочаровавшись в «любимой», Есенин бесцеремонно оставлял её, но с Дункан вышло иначе, ибо их соединила не только постель – это были родственные натуры. Оба страдали от духовного одиночества. Оба отличались редкой широтой, душевной щедростью и… мотовством. Оба искали то, чего в мире нет, строили в своём воображении воздушные замки. Есенин в кровавой действительности революции и Гражданской войны пытался найти свою Инонию[51]. Дункан, в пошлом мире буржуазной Европы, жила образами античной Греции.
И главное: оба жертвовали земным благополучием ради искусства, вне которого не мыслили своей жизни. Как-то в разговоре с Е. А. Устиновой Есенин назвал себя «божьей дудкой». Елизавета Алексеевна спросила, что это значит.
– Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнить ему нечем и не интересно. И я такой же, – пояснил Сергей Александрович.
«И потянулись два мечтателя, – пишут Куняевы, – друг к другу не столько как мужчина и женщина, сколько два человека схожего душевного склада. Каждый из них ценил друг в друге нечто высшее, чем собственно мужское и женское. И с его, и с её стороны в большей степени преобладала любовь к образу, созданному в реальной жизни каждым из них, чем к конкретному человеку. А чем сильнее подобная тяга в начале, тем кратковременнее союз и страшнее последующий разрыв».
По своему жизненному опыту Дункан понимала это. Чтобы отвлечь любимого от душевного разлада и сомнительных друзей, она решила увезти Есенина за границу и показать ему мир. Сергею Александровичу идея Айседоры понравилась возможностью показать себя и покорить мир, о чём он конкретно говорил Мариенгофу:
– В конце концов я еду за границу не для того, чтобы бесцельно шляться по Лондону и Парижу, а для того, чтобы завоевать…
– Кого завоевать, Серёжа?
– Европу! Понимаешь? Прежде всего я должен завоевать Европу, а потом…
В разговоре с Шершеневичем Сергей Александрович был скромнее – радел не о себе, а о всех писателях-современниках:
– Я еду на Запад, чтобы показать Западу, что такое русский поэт.
Этим заявлением Есенин как бы подтверждал верность цели, которую имажинисты провозгласили в своём манифесте в сентябре 1921 года: «Мы категорически отрицаем какую-либо зависимость от формальных достижений Запада, и мы не только не собираемся признавать их превосходство в какой-либо мере, а мы упорно готовим большое выступление на старую культуру Европы».
Перед отъездом за границу Есенин развёлся с Зинаидой Райх и оформил брак с Айседорой. Эти события послужили поводом для очередного запоя, о чём он писал 5 мая Н. А. Клюеву: «Очень уж я устал, а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издёрганным, так что и боюсь тебе даже писать, чтобы как-нибудь беспричинно не сделать больно».
Запой запоем, но выкроил время, чтобы проститься с Н. Вольпин, связи с которой не порывал. При встрече с ней в кафе «Стойло Пегаса» сообщил, что уезжает в далёкие края, и спросил:
– Будешь меня ждать?
Вопрос был риторический, поэтому ответил на него сам:
– Знаю, будешь!
А Наденька в этот день записала в своём девичьем дневнике: «Почти просьба и заповедь. Хотя на этот раз он не посмел, как при сборах в Персию, прямо сказать: „Жди“. А я в мыслях вдвойне осудила тогда Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжить мучительство.
Мне чудится: с меня с живой кожа содрана – а он ещё и солью норовит присыпать. И с болью вдруг подумала: не меня он терзает, не может не терзать, а самого себя! К осуждению прибавилась горькая жалость».
Интуиция любящей женщины подсказала Наде, что в отношениях между Дункан и Есениным за полгода их совместной жизни уже что-то разладилось, пожар, всколыхнувший сердце поэта, идёт на убыль.
Бениславская видела Есенина последний раз за месяц до его отъезда в Европу, после чего записала в дневнике:
«8.4/22/. Так любить, так беззаветно и безудержно любить. Да разве это бывает? А ведь люблю, не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни. Если бы для него надо было умереть – не колеблясь, а если бы при этом знать, что он хотя бы ласково улыбнётся, узнав про меня, смерть стала бы радостью.
Вот сегодня – Боже мой, всего несколько минут, несколько задушевных, нет, даже не задушевных, а искренних фраз, несколько минут терпеливого внимания – и я уже ничего, никого, кроме него, не вижу. Я могу сама – первая – уйти, отойти, но я уже не уйду внутренне.
Вот часто как будто уляжется, стихнет, но, стоит поманить меня, и я по первому зову – тут. Смешно, обречённость какая-то. И подумать – я не своя, я во власти другой, не моей воли, даже не замечающей меня».
Спиной к Западу. 10 мая Есенин и Дункан вылетели в Кёнигсберг. Находясь ещё в Москве, Есенин договорился (через посредников) об издании нескольких сборников стихотворений имажинистов. К своему сборнику он должен был написать автобиографию, и 14 мая поэт начертал: «Сейчас работаю над большой вещью под названием „Страна негодяев“». Это был бальзам на сердце западного обывателя, «измученного происками большевиков», ибо и ежу было понятно, что означенная поэтом страна – это советская Россия.
Но дальше в отношении Есенина и Дункан, показавших себя ярыми защитниками коммунистов (пение на их выступлениях «Интернационала», здравицы в честь солидарности простых людей мира и пр.), поднялся оголтелый вой эмигрантской прессы. Договорились до того, что поэт чуть ли не сам расстреливал осуждённых. Ответом стали следующие строки стихотворения Есенина «Я обманывать себя не стану…»:
Не злодей я и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам.
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
Это была самоаттестация человека, любящего живой мир и по своей сущности не могущего поднять руку на всё живое, дышащее.
12 мая состоялось первое выступление Есенина в Берлине. Оно проходило в Доме искусств. Был литературный вечер. Появление Сергея Александровича на сцене публика встретила весьма недружелюбно. Но вот поэт начал читать, и настроение в зале стало меняться от одного стихотворения к другому. «Песню о собаке» Есенин читал уже на бис. Провожали его громом аплодисментов. Успех был абсолютный.