– Эх, Дункан…
Та улыбнулась, и всё было забыто.
…Как-то Есенин сказал Изадоре:
– Ты знаешь, большевики запретили использовать слово «Бог» в печати.
Какое-то время Дункан молчала, а затем, к удивлению Лолы, сказала по-русски:
– Большевики правы. Бога нет. Всё это старые глупости.
– Эх, Изадора! Ведь всё от Бога. И поэзия, и даже твои танцы, – с насмешливой иронией заявил Есенин.
– Нет, нет, – возразила Дункан уже по-английски и, обращаясь к Лоле, попросила: – Скажи ему, что мои боги Красота и Любовь. Других не существует. Нет ничего за пределами наших знаний.
После этой тирады Дункан «выпрямилась, похожая на кариатиду, прекрасная, блистательная и устрашающая». Неожиданно она вытянула руку и, показывая на постель, сказала по-русски, с огромной силой в голосе:
– Вот бог!
Её руки медленно опустились. Она повернулась и вышла на балкон. Есенин сидел в кресле бледный, молчаливый, совершенно уничтоженный.
Бог – постель! Это заявление Дункан было для поэта чудовищным и кощунственным. Ибо однажды он осознал, что в этой жизни приходится «звать любовью чувственную дрожь», то есть нечто грубое, животное. Поэтому ему было трудно с женщинами. Страсть, временами овладевавшая им, быстро угасала, и тогда постель угнетала и раздражала. Он мечтал о чём-то идеальном, возвышенном. А тут – постель!
На следующий день Есенин снова запил.
…Намеченный срок пребывания в Италии подходил к концу. Супруги собирались в Париж, и Сергей Александрович потребовал, чтобы Кинель перевела Дункан следующее:
– Когда мы приедем в Париж, я хочу иметь собственный ключ от дома. Я хочу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и хочу гулять один, если мне так нравится. Никаких проклятых приказов мне. Я не болен, и я не ребёнок. Я желаю иметь абсолютную свободу – даже других женщин, если захочу. Будет интересно познакомиться с этими француженками…
Тут Лола взорвалась и выкрикнула в лицо Есенину:
– А вы порядочная сволочь!
На этом её служба у Дункан закончилась.
27 июля Дункан и Есенин были в Париже. Они жили то в особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле «Крийон». За три первых месяцев пребывания за рубежом поэт с головой окунулся в прелести цивилизации: каждый день требовал ванну, шампунь, одеколон, пудру, духи. В Берлине Дункан открыла ему неограниченный кредит у портных, и он заказал себе неимоверное количество костюмов. Обнаружив это, Айседора сказала:
– Он такой ребёнок, и он никогда ничего не имел в жизни. Я не могу упрекать его за это.
Вот каким увидел поэта бельгийский писатель Франц Элленс: «Его элегантность в одежде и совершенная непринуждённость в манере держать себя на какой-то миг ввели меня в заблуждение. Но его подлинный характер быстро раскрылся мне.
Эта элегантность костюма, эта утончённая изысканность, которую он словно бы нарочно подчёркивал, были не более чем ещё одной – и не самой интересной – ипостасью его характера, сила которого была неотделима от удивительной нежности. Будучи кровно связан с природой, он сочетал в себе здоровье и полноту природного бытия. Думается, можно сказать, что в равной степени подлинными были оба лика Есенина. Этот крестьянин был безукоризненным аристократом».
Элленс и его жена М. М. Милославская переводили на французский язык стихотворения Есенина и виделись с ним почти каждый день. Дункан попросила его прочитать перевод поэмы «Пугачёв». Прочитал. Айседоре не понравилась его декламация, и она обратилась с той же просьбой к мужу.
– Какой стыд для меня, – вспоминал Элленс, – когда я его услышал и увидел, как он читает! И я посмел прикоснуться к его поэзии! Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и её творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплёвывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя.
Элленс преклонялся перед великим поэтом и приложил немало усилий, чтобы издать на французском языке сборник стихотворений Есенина. Один экземпляр сборника Сергей Александрович взял в США, надеясь выпустить там подобный.
«Пью и плачу». 26 сентября Дункан и Есенин направились в США. Перед отплытием они сделали заявление для американской прессы. В нём подчёркивалось, что они не преследуют никаких политических целей, главное для них – искусство. Особо газеты выделяли следующий абзац заявления: «В нашем путешествии мы пересекли всю Европу. В Берлине, Париже и Лондоне мы не нашли ничего, кроме музеев, смерти и разочарования. Америка – наша последняя и самая большая надежда».
Дункан и Есенин плыли на океанском лайнере «Париж». В первый же час путешествия Сергей Александрович был сражён размерами помещений парохода: ресторан «площадью немного побольше нашего Большого театра», громадные залы специальных библиотек, комнаты для отдыха, танцевальный зал; огромнейший коридор, через который Есенин шёл минут пять. Апартаменты четы состояли из двух комнат, столовой и двух ванных комнат. По позднейшему признанию поэта, он сел на софу и громко расхохотался. Ему показался смешным и нелепым тот мир, в котором он жил в России: «Вспомнил про „дым отечества“[54], про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за „Русь“, как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию» (5, 162).
Атлантический океан лайнер «Париж» пересёк за шесть суток и 1 октября причалил к берегу в гавани Нью-Йорка. Дункан и Есенину не разрешили сойти с парохода, так как заподозрили в них агентов большевиков. Это сделало им рекламу. На лайнер повалили журналисты, которым Айседора зачитала следующее заявление: «Мы являемся представителями молодой России. Мы не замешаны ни в какие политические дела. Мы трудимся только на ниве искусства. Мы верим в то, что душа России и душа Америки поймут друг друга».
Комментируя задержание Дункан и Есенина, американские газеты сразу дали понять, что их искусство в стране доллара не нужно. «Нью-Йорк Трибьюн» писала: «Дело в том, что эти неблагоприятные события[55] повлекли за собой появление этих самоварников на первых полосах газет, без чего их приезд вообще не был бы замечен».
Газеты писали в основном о Дункан, поминая Есенина лишь как её мужа. Внешне он репортёрам нравился. «Нью-Йорк Геральд» писала: «Её муж, гибкий, атлетически сложенный, с широкими плечами и тонкой талией. Есенин выглядит моложе своих 27 лет. В одежде он ничем не отличается от обычного американского бизнесмена, будучи в простом сером твидовом костюме.
Изадора заявила, что считает своего мужа величайшим из живущих русских поэтов. Он говорит, что предпочитает сочинять стихи о бродягах и попрошайках, но он не похож на них. Он, похоже, самый весёлый большевик, который когда-либо пересекал Атлантику».
Америка, с первых же шагов по её главному городу вызвала у Есенина раздражение и глубочайшую антипатию: «Остановились в отеле. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видно. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю – заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдёт?
Один раз вижу – на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце ёкнуло. Вот это слава! Через океан дошло. Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю – надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: „Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…“
Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу…»
Первые выступления Дункан состоялись 7 и 10 октября в огромном зале Карнеги-холл в Нью-Йорке. Отзывы на них были самые положительные. Критик газеты «Нью-Йорк Трибюн» писал: «Каждой своей позой, каждым жестом, каждым эмоциональным аккордом, находящим отклик в её лице, мисс Дункан воспроизводит надежды, опасения, разочарования и страдания русского народа».
А. Дункан
Затем последовали выступления в других городах США, и после каждого из них Айседора считала необходимым обратиться к зрителям:
– Я протянула руку России, и я призываю вас сделать то же самое. Тот день, когда Россия и Америка поймут друг друга, ознаменует собой рассвет новой эпохи в истории человечества.
Сол Юрок, антрепренёр Дункан, пытался отвратить её от политических заявлений. Не вняла. В Бостоне, размахивая над головой шарфом, вещала:
– Он красный! Я тоже красная! Это цвет жизни и мужества. Вы когда-то были отважными. Не позволяйте приручить вас!
И это в год, когда, по словам современника, американцы испытывали в отношении России откровенный безрассудный ужас и ненависть. Словом после Бостона успех выступлений Дункан пошёл на убыль. Тем не менее и концерты, и приёмы после них ещё продолжались. Конечно, Есенин присутствовал на них, но, когда оставался с Изадорой один, хватал её за горло и требовал:
– Правду! Правду! Говори мне всю правду! Что эти американские подонки говорили обо мне?
Макс Мерц, директор школы Елизаветы Дункан в Зальцбурге, рассказывал о таком случае:
– Я увидел её[56] в квартире одного нашего общего знакомого, когда она сбежала от своего разбушевавшегося мужа после того, как он с ней жестоко обращался. Она была смертельно напугана, как затравленное животное. Я старался успокоить её и сказал, что она не должна позволять так с ней обращаться, на что она ответила со своей характерной мягкой улыбкой: «Вы знаете, Есенин – крестьянин, а у русского крестьянина есть обычай по субботам напиваться и бить свою жену!» И она тут же начала восхвалять поэтический гений своего мужа, в котором была совершенно уверена.