Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.
Слушай, душа моя! Ведь и раньше ещё, там в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь – теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь. Ну да ладно, оставим этот разговор про Тётку. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно» (6, 153–155).
При всей безалаберности своей жизни Есенин работал и думал. В Америке он почти закончил поэму «Страна негодяев». Одно из её действующих лиц – Номах (Махно). В его уста поэт вложил свои мысли о революции, и они весьма близки к тому, что Сергей Александрович писал Кусикову:
А когда-то, когда-то…
Весёлым парнем,
До костей весь пропахший
Степной травой,
Я пришёл в этот город с пустыми руками,
Но зато с полным сердцем
И не пустой головой.
Я верил… я горел…
Я шёл с революцией,
Я думал, что братство не мечта и не сон,
Что все во единое море сольются —
Все сонмы народов,
И рас, и племён.
И поэту уже грезится народная расправа за обманутые надежды и ожидания:
Жалко им, что октябрь суровый
Обманул их в своей пурге.
И уж удалью точится новой
Крепко спрятанный нож в сапоге.
В противоположность разочаровавшемуся супругу Дункан по-прежнему связывала все свои надежды и планы с советской Россией:
– Я предпочитаю жить в России, есть чёрный хлеб и пить водку, чем жить в Соединённых Штатах в лучших отелях.
И в это же время, измученная постоянными пьянками и скандалами супруга, она телеграфировала с парохода своей подруге Мэри Дести в Лондон: «Если хочешь спасти мою жизнь и рассудок, встречай меня в Париже». Встретила. И что же узрела?
«Четверо стюардов бережно вынесли что-то, напоминающее груду мехов. Когда они поставили свою кладь вертикально, бесценный груз оказался Есениным в меховой шубе и высокой меховой шапке»[57].
После тяжкого похмелья лицо поэта было свирепо. Представив супруга подруге, Айседора предупредила её: он немножко эксцентричен. По своему адресу Дункан заявила с отчаянием в голосе:
– Мэри, Мэри, наконец ты приехала меня спасти. Не старайся что-нибудь понять… Я потом всё объясню.
Остановились в отеле «Крийон». К вечеру Есенин пришёл в себя. Устроили совместный ужин, на котором Сергей Александрович совершенно покорил подругу Дункан. Мэри с удивлением говорила:
– Сергей читал свои стихотворения и выглядел как молодой бог, сошедший с Олимпа, оживший персонаж с картины Донателло, танцующий фавн. Он ни секунды не был в покое, прыгал в экстазе туда и сюда, то и дело бросался на колени перед Изадорой, клал свою кудрявую голову на её колени, как маленький ребёнок, а она любовно гладила его волосы.
Но, как говорится, недолго музыка играла. 14 февраля Есенин исчез. Вернулся в полубезумном состоянии и начал всё крушить. М. Дести вспоминала:
– Отель был взбудоражен. Говорили, что несколько постояльцев выбежали в одном белье, опасаясь, что началась новая война и отель бомбят. В самом деле было похоже, что в номер попала бомба: кровати сломаны, пружины на полу, простыни разорваны в клочья, зеркала и стёкла разбиты на мелкие кусочки.
Есенина смогли скрутить только шестеро полицейских. В участке его освидетельствовал врач и поставил диагноз: эпилепсия. Дункан он сказал, что её мужа выпустят только в одном случае – если он немедленно покинет Францию. Вечером Сергей Александрович выехал в Берлин.
Американские газеты в Париже с удовольствием ухватились за скандал в «Крийоне». Дункан горой встала на защиту мужа.
«Я знаю, – писала она, – что в обычаях американской журналистики делать посмешище из чужих бед и несчастий, но, поистине, молодой поэт, который с восемнадцати лет знал только ужасы войны, революции и голода, заслуживает скорее слёз, чем насмешек.
Я вывезла Есенина из России, где условия его жизни были чудовищно трудными, чтобы сохранить его гений для мира. Он возвращается в Россию, чтобы сохранить свой рассудок, и я знаю, что многие сердца по всему миру будут молиться со мной, чтобы этот великий и наделённый богатым воображением поэт был бы спасён для своих будущих творений, исполненных Красоты, в которой мир столь нуждается».
17 февраля Есенин дал интервью одной из немецких газет, в котором заявил о Дункан:
– Я не буду жить с ней даже за все деньги, какие есть в Америке. Как только я приеду в Москву, я подам на развод. Я женился на Дункан ради её денег и возможности путешествовать.
Резко, откровенно и предельно ясно. Но через несколько дней другое заявление: «Я безумно люблю Изадору». И в Париж полетели телеграммы (по пять-шесть в день) с требованием выехать в Берлин и угрозами самоубийства. Этого Дункан выдержать не могла. Она наняла машину и помчалась к своему «ребёнку». Встречу супругов описала Мэри Дести:
«Когда мы подъехали к подъезду отеля „Адлон“, Есенин одним прыжком оказался в нашей машине, перемахнув через радиатор, мотор, через голову шофёра, прямо в объятия Изадоры. Так они и замерли, держа друг друга в руках. Да, это был Есенин, во плоти, его золотые волосы развевались при свете электрических ламп. Прыгая к нам в машину, он сорвал с себя шляпу и отшвырнул её. В этом не было ничего экзальтированного – эти двое влюблённых не обращали никакого внимания на окружающих».
В отеле «Адлон» супругов не приняли, зная уже о буйстве Есенина в Париже. Пристанище нашли в «Палас отеле», где им отвели «королевские апартаменты», в которых был устроен королевский ужин. Когда Дункан вышла к гостям, она, по выражению Мэри, была прекрасна, как радуга. Есенин упал перед ней на колени, по его лицу катились слёзы. Вся компания тоже опустилась на колени, целуя Изадоре руки.
Потом пили и ели, Есенин читал стихи, которые действовали на слушателей как электрический шок. Потом Изадора и Сергей Александрович плясали русские пляски, а потом… Потом Есенин поссорился с женой и в бешенстве начал крушить всё, что попадалось под руку. Первым пострадал советский консул, в голову которого буян запустил блюдо с рыбой. Утром беспокойную чету попросили освободить номер.
Переехали в другой отель. На новом месте повторилась вчерашняя история, только Есенин не крушил мебель, а удовлетворился своим излюбленным трюком – сдёрнул со стола скатерть со всем, что на ней было, и наговорил Изадоре что-то чудовищно грубое о её трагически погибших детях. Мэри Дункан говорила:
– Он может делать всё, что хочет, говорить всё, что взбредёт ему в голову, но касаться раны в её сердце – это уже слишком.
Подруга Дункан ещё не раз была свидетельницей диких выходок поэта и писала о них: «Я видела немало таких сцен. Они все начинались одинаково. Он сидел, ел, совершенно нормально разговаривал и вдруг, без всякого предупреждения, его лицо становилось смертельно бледным, зрачки его не очень ярко-синих глаз начинали расширяться, пока глаза не выглядели как чёрные угли, на которые страшно было смотреть».
…После очередного разгрома гостиничного номера Дункан бежала в Потсдам. Но пребывала там недолго – несчастную женщину замучила тревога о «ребёнке». Позвонила ему. Есенин так каялся, так умолял простить его, что истерзанное сердце Изадо-ры не выдержало – простила. На семейном совете решили ехать в Париж: сдать в аренду дом Дункан, забрать её вещи и книги, а после этого – в Россию и навсегда.
Но перед отъездом в Париж состоялось выступление поэта в Доме немецких лётчиков (1 марта). На нём Сергей Александрович читал стихи из цикла «Москва кабацкая».
На вечере присутствовал писатель Роман Гуль, который оставил нам описание внешнего облика поэта: «Лицо его выглядело ужасно из-за густого слоя лиловой пудры. Это лицо, когда-то в молодости такое красивое, теперь казалось больным, мертвенным. Его золотые волосы и тёмно-синие глаза, казалось, принадлежали другому лицу, затерявшемуся где-то в Рязани.
Когда Есенин кончил читать, он слабо улыбнулся, взял стакан и выпил его залпом, как будто там была вода. Описать это невозможно. В том, как он взял стакан и выпил его и поставил обратно, было что-то обречённое, виделся конец Есенина».
После выступления поэта провожали Гуль, А. Н. Толстой и военный лётчик Глеб Алексеев. Говорили о литературе, и вдруг Есенин заявил:
– Не поеду в Москву, не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн.
– Да ты что, Серёжа? Что ты – антисемит? – спросил Алексеев.
Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью закричал на Алексеева:
– Я – антисемит? Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу… и зарежу… понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн, это совсем другое, он правит Россией, а не должен править.
В начале апреля Есенин и Дункан оставили Берлин. Ехали через Лейпциг и Веймар. В последнем посетили дома Гёте и Листа. М. Дести вспоминала:
– Сергей в этот день был на высоте. Ему всё нравилось. Изадора сидела, удовлетворённо улыбаясь, довольная тем, что её дрянной мальчишка счастлив.
И резюме:
– Такая любовь, какую она испытывала к этому мальчишке двадцати семи лет, остаётся за гранью понимания.
15 апреля супруги прибыли в Париж. Сразу возникла проблема с отелями: никто не хотел их принимать («слава!»). С трудом устроились в «Карлтоне». На следующий день Есенин и Дункан были приглашены на праздничный ужин. Всё шло хорошо, пока Изадору не пригласил на танго профессиональный танцор. Есенин пришёл в ярость и устроил грандиозный скандал. Затем последовал разгром. «Никакой полк, – писала одна из газет, – не может учинить такой шум, какой может учинить один сумасшедший русский поэт, когда он в ударе».