Этот отзыв ни резкий, ни чёрствый.
Знают все, что до наших лбов
Мужики караулили вёрсты
Вместо пегих дорожных столбов.
Здесь все дохли в холере и оспе.
Не страна, а сплошной бивуак.
Для одних – золотые россыпи,
Для других – непроглядный мрак.
Чарин согласен с мнением начальника и полагает:
Что республика наша – bluff[60],
Мы не лучшее, друг мой, дерьмо.
Но Рассветов оптимист, он уверен, что ещё не всё потеряно и есть средство удержать власть большевиков и навести порядок в стране:
Подождите!
Лишь только клизму
Мы поставим стальную стране,
Вот тогда и конец бандитизму,
Вот тогда и конец резне.
То есть метод умиротворения России тот же, что и у Троцкого: превратить её в страну белых негров.
Равнодушен к человеку и противник большевиков Номах. На уговоры Замарашкина, перешедшего на его сторону, оставить разбой, пожалеть людей, он заявляет:
Что другие?
Свора голодных нищих.
Им всё равно…
В этом мире немытом
Душу человеческую
Ухорашивают рублём,
И если преступно здесь быть бандитом,
То не более преступно,
Чем быть королём…
Словом, хороши и те, и другие – и большевики, и их противники. Есенин понимал, что напечатать поэму будет трудно, так как уже имел такой опыт (в 1920 году издательства отклонили три его сборника: «Звёздное стойло», «Телец» и «О земле русской, о чудесном госте»). Поэтому он старался ознакомить с фрагментами поэмы интеллигенцию Западной Европы и Америки и читал её в следующих аудиториях: 1 июня 1922 года в Берлине на литературном вечере под названием «Нам хочется Вам нежно сказать»; в ночь с 27 на 28 февраля 1923 года в Нью-Йорке на вечере у еврейского поэта Мани-Лейба; 29 марта 1923 года в Берлине в Klindworth-Scharwenka-Saal.
В Москве впервые Есенин читал поэму «Страна негодяев» 21 августа, то есть через восемнадцать дней после возвращения из заграницы. Чтение проходило в Политехническом музее, затем в более узких кругах: на квартире издательского работника Д. К. Богомольского, в кафе «Стойло Пегаса» и в других местах.
Издательства не спешили с публикацией поэмы (при жизни поэта она так и не была издана полностью), зато власть предержащие отреагировали оперативно: 20 октября Есенин и трое его друзей были арестованы и обвинены в антисемитизме. Обвинение для того времени очень серьёзное.
«Могла быть спутницей поэта».
После возвращения Есенина и Дункан в Россию вместе они прожили только двенадцать дней (с 3 по 14 августа). Этот короткий промежуток времени был заполнен ссорами и бегствами Сергея Александровича из дома. Он чувствовал себя свободным человеком. Журналист С. Б. Борисов писал об одной из августовских встреч с поэтом:
«Летом я встретил Есенина на Тверской в обществе элегантной дамы. Знакомя меня, он сказал:
– Я её крыл.
Дама, красная, как помидор, крутила зонтик. Чтобы выйти из замешательства, я начал говорить о каких-то делах.
Сергей бесцеремонно подал даме руку, поцеловал и сказал:
– Ну, до свидания… Завтра приходите.
Когда дама ушла, я начал ему выговаривать.
– А ну их к чёрту, – ответил так, или ещё резче, Сергей, – после них я так себя пусто чувствую, гадко».
…В эти августовские дни, выражаясь языком поэта, он крыл и Наденьку Вольпин (12 мая следующего года она родила сына Сашу, будущего математика и диссидента). Уезжая за границу, Сергей Александрович приказал Наде ждать его. Тогда она писала в дневнике: «Я в мыслях осудила Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжать мучительство».
Женщины всё прощали замечательному поэту, а он забавлялся тем, что стравливал их друг с другом. Б. Т. Грибанов, автор книги «Женщины, которые любили Есенина», приводит такой пример:
«Как-то в сентябре Есенин с Надей Вольпин шли по Тверской и встретили Галю Бениславскую. Есенин подхватил и её, они втроём зашли в кафе Филиппова. Есенин стал жаловаться на боли в правом подреберье.
– Врач, – сказал он – грозит гибелью, если не брошу пить!
Надя не удержалась, чтобы не пошутить:
– Белая горячка всё-таки почтенней, чем аппендицит. Приличней загнуться с перепоя, чем с пережора.
Бениславская набросилась на острячку:
– Вот такие, как вы, его и спаивают».
Есенин с видимым удовольствием наблюдал за перебранкой своих пассий.
Вольпин любила поэта, но понимала, что стать для него единственной невозможно, и называла его безлюбым нарциссом. Сам Сергей Александрович признавался:
– Я с холодком.
«С женщинами, говорил он, ему трудно было оставаться подолгу. Он разочаровывался постоянно и любил периоды, когда удавалось жить „без них“. Но когда чувственная волна со всеми её обманами захлёстывала его, то – „без удержу“» (М. В. Бабенчиков).
Так случилось с актрисой Камерного театра А. Л. Миклашевской.
– Мы встретили поэта на улице Горького (тогда Тверской), – вспоминала Августа Леонидовна. – Он шёл быстро, бледный, сосредоточенный. Сказал: «Иду мыть голову. Вызывают в Кремль».
Случилось это 20 августа. Сергей Александрович готовился к визиту с Л. Д. Троцким. Дело серьёзное – не до разговоров, но необычайную красоту Августы он отметил и не забыл.
Знакомство было с пожатием рук, о чём Есенин писал: «Что-то жуткое в сердце врезалось, от пожатия твоей руки» (эти строки вошли в черновик стихотворения «Заметался пожар голубой…»).
Событие это 23 августа отмечалось в большом зале кафе «Стойло Пегаса». Присутствовали друзья Есенина: А. Мариенгоф, В. Шершеневич, И. Грузинов и М. Ройзман. Последний вспоминал:
«В комнате, заполненной цветами, окружённая поднимаемыми в её честь бокалами с шампанским, Августа, раскрасневшись, смотрела, влюблённая, на Сергея. А его глаза, как сапфиры, светились голубизной нежности и любви.
– Гутя, – обратился к Миклашевской Мариенгоф, – мы вручаем вам сердце Сергея. Берегите его как зеницу ока.
Шершеневич скаламбурил:
– Серёжа! Твоя любовь к Августе пробудилась в августе! Пусть цветёт твоё августейшее чувство!
– Я предлагаю тост, – объявил Грузинов, – за подругу Серёжи, красота которой достойна кисти Рафаэля!
Мы радовались, что Есенин наконец успокоится и начнёт писать стихи, посвящённые празднику своего сердца».
Есенин ежедневно увозил Августу в лес, в подмосковное лето. Казалось, и солнечные дни, и речные излучины, возле которых они подолгу сидели молча, внимая природе, – всё шло навстречу их роману. Казалось!
Сергей Александрович ввёл Августу в круг своих друзей. Они часто бывали у С. Т. Конёнкова в его мастерской. Встречались с художником Г. Якуловым и М. Кольцовым, всходящей звездой журналистики.
Как-то в ресторане «Медведь» Есенин вдруг заявил Августе:
– Я буду писать вам стихи.
Мариенгоф пошутил:
– Такие же похабные, как Дункан?
– Нет, ей я буду писать нежные, – серьёзно ответил поэт.
За сентябрь – декабрь им был создан цикл стихотворений «Любовь хулигана». В него вошли следующие стихи: «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер чёрные брови насопил…».
Когда было напечатано стихотворение «Заметался пожар голубой…», Сергей Александрович договорился встретиться с Миклашевской в кафе. Августа задержалась на работе. «Когда я пришла, – вспоминала она, – он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал.
Есенин торжественно подал мне журнал. Мы сели. За соседним столом что-то громко сказали по поводу нас. Поэт вскочил. Человек в кожаной куртке схватился за наган. К удовольствию окружающих, начался скандал…
Казалось, с каждым выкриком Есенин всё больше пьянел. Вдруг появилась сестра его Катя. Мы обе взяли его за руки. Он посмотрел нам в глаза и улыбнулся. Мы увезли его и уложили в постель. Я была очень расстроена. Да что там! Есенин спал, а я сидела над ним и плакала. Мариенгоф „утешал“ меня:
– Эх вы, гимназистка! Вообразили, что сможете его переделать! Это ему не нужно!
Я понимала, что переделывать его не нужно! Просто надо помочь ему быть самим собой. Я не могла этого сделать. Слишком много времени приходилось тратить, чтобы заработать на жизнь моего семейства.
О моих затруднениях Есенин ничего не знал».
Когда появилось в печати очередное стихотворение цикла, Есенин любил читать из него первую строфу:
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Как-то случившийся при этом писатель С. Клычков похвалил строфу, но заметил, что в целом стихотворение заимствовано у такого-то старого поэта. Есенин удивился: «Разве был такой?» А через десять минут стал читать его стихи.
Любил Сергей Александрович прикинуться малосведущей деревенщиной, а затем вогнать собеседника в ступор.
Местом встреч влюблённых чаще всего было кафе «Стойло Пегаса». Миклашевская вспоминала о двух: «В один из свободных вечеров большой компанией сидели в кафе Гутман, Кошевский и актёры, работавшие со мной. Есенин был трезвый, весёлый. Разыскивая меня, пришёл отец моего сына. Все его знали и усадили за наш стол. Через секунду Есенин встал и вышел.
Вскоре он вернулся с огромным букетом цветов. Молча положил мне на колени, приподнял шляпу и ушёл.
Через несколько дней опять сидели в кафе. Ждали Есенина, но его всё не было.
Неожиданно он появился, бледный, глаза тусклые… Долго всех оглядывал. В кафе стало тихо. Все ждали, что будет.
Он чуть улыбнулся, сказал: „А скандалить пойдём к Маяковскому“. И ушёл».
После дня рождения поэта свидания с ним становились всё реже и реже – Есенин заметно поостыл, да и дела у него шли неважно (болезнь, травля в прессе по так называемому «делу четырёх поэтов»). Встретились случайно на улице в середине декабря. Вместо приветствия Сергей Александрович сказал: