И заместо лошадей по дороге тряской
Бью я жёсткую кровать мокрою повязкой.
На лице часов в усы закрутились стрелки.
Наклонились надо мной сонные сиделки.
Наклонились и хрипят: «Эх ты: златоглавый,
Отравил ты сам себя горькою отравой.
Мы не знаем, твой конец близок ли, далёк ли, —
Синие твои глаза в кабаках промокли».
В Кремлёвской больнице Есенина навестили журналистка Я. М. Козловская и писательница C. С. Виноградская. Последняя вспоминала:
«Есенин рассказывал про Шереметьевскую больницу, где ему полюбился какой-то беспризорный, хорошо распевавший песни, потом стал стихи читать. Последним он прочитал стихотворение „Годы молодые с забубенной славой…“.
Он не читал его, он хрипел, рвался изо всех сил с больничной койки, к которой он был словно пригвождён, и бил жёсткую кровать забинтованный рукой. Перед нами был не поэт, читающий стихи, а человек, который рассказывал жуткую правду своей жизни, который кричал о своих муках.
Ошеломлённые, подавленные, мы слушали его хрип, скрежет зубов, неистовые удары рукой по кровати и боялись взглянуть в эти некогда синие, теперь поблёкшие и промокшие глаза.
Он кончил, в изнеможении опустился на подушки, провёл рукой по лицу, по волосам и сказал: „Это стихотворение маленькое, нестоящее оно“.
Мы высказали своё мнение.
– Значит, оно неплохое? – спросил он.
Такие вопросы он задавал по поводу самых прекрасных его стихотворений. И спрашивал он искренне. Он действительно не знал, хорошо или плохо то, что он написал. И не раз ему открывали глаза на какое-нибудь его стихотворение.
Больше того, он не понимал, не чувствовал, до чего хорошо то, что он пишет. Лишь после того, как Качалов прочитал ему его стихи, он сказал: „А я и не знал, что у меня такие хорошие стихи“.
Стихи свои он любил, дорожил ими, пока писал. Когда стихотворение бывало уже написано и напечатано, оно для него чужое было.
– Не моё это, чужое уже, когда написано.
Когда ему говорили, что он должен быть счастливейшим в мире человеком, так как пишет прекраснейшие в мире стихи, он отвечал:
– Но мне-то что с того? Что мне остаётся? Вот вырву из себя, напишу, оно и ушло от меня, и я остался ни с чем. Ведь при мне ничего не осталось.
Говорил он это зло, с каким-то остервенением. Он чувствовал себя мучеником своих же стихов… Он злился за то, что все свои мысли, все свои чувства выливал в стихах, не оставляя тем самым ничего для себя.
Не писать он не мог. А в промежутках между писанием он хворал, пил. Вне стихов ему было скучно. Они словно высасывали из него все соки».
Перед выходом из больницы Есенин «забузил» – не хотел возвращаться в Брюсовский переулок. Галина Артуровна мужественно приняла этот удар и с достоинством ответила на него:
– Вы ничем мне не обязаны. Если вы почему-либо не хотите возвращаться ко мне на Никитскую – не бойтесь, скажите только прямо. Помните, что вы свободны, и я никак и никогда не посягну на вашу свободу.
По настоянию А. Берзинь некоторое время Сергей Александрович пожил у И. В. Вардина. Критик и публицист, деятель РАППа[67], человек ответственный и суровый, он сразу запросил у Бениславской список собутыльников поэта и обещал поставить вопрос об их высылке из Москвы. В квартире Иллариона Виссарионовича Есенин написал своё потрясающее «Письмо матери».
4 апреля у Вардина собралась небольшая компания: сестра Есенина Катя, И. Приблудный и его невеста Н. Милонова, Маргарита Лившиц. Весь вечер всё своё внимание Есенин уделял Рите. Когда гости расходились по домам и И. Приблудный зажёг в прихожей свет, они увидели Сергея Александровича, обнимавшего Риту, которая пыталась зарыться в висевшей на вешалке одежде. Словом, как писал сам поэт:
Много женщин меня любило,
Да и сам я любил не одну.
Сказка Бениславской кончилась, приближалась трагедия.
Есенин познакомился с Ритой в Харькове в 1920 году, тогда ей было шестнадцать лет. За прошедшее время она сильно изменилась. Из застенчивой девушки Рита превратилась в женщину не стесняющуюся своих чувств. 28 апреля она писала поэту:
«Сергей Александрович, дорогой, родной!
Вчера была большая радость. Галя позвонила и передала о Вас хорошие вести. Сразу легче на душе стало. А до того, каюсь, я очень беспокоилась…»
Летом Сергей Александрович встретился с Лившиц в Ленинграде и подарил ей книгу «Москва кабацкая» с дарственной надписью «Милой и любимой Рите. С. Есенин. 26 июля 1924 г.».
Как и Бениславскую, Сергей Александрович приобщил к своей работе Риту. Она помогала ему в издательских делах, выполняла отдельные поручения. 18 сентября писала поэту в Баку:
«Сергей Александрович, милый, родной!
Опять мои предсказания сбылись. От Вас ни звука. А я хожу по пустой, гадкой Москве и всё гадаю, где Вы, что с Вами и как.
Приехала Яна, рассказывала про Вас, говорит, что Вы, хороший человек, работаете. От этого сразу хорошо стало. Как я хотела бы сейчас очутиться там с Вами! Поправляйтесь как следует. Вам ещё тут в Москве придётся делами заняться…
Напишите всё-таки о себе. Что собираетесь делать? Куда поедете? Приедете ли Вы к своему рождению? Хотя если Вам там хорошо и Вы отдыхаете, то не торопитесь в Москву.
С Катей я вижусь часто, и вместе с ней Вас вспоминаем ежесекундно. Пусть бы Вы хоть раз вспомнили и написали (я на Вас, признаюсь, немного сердита). Ну, это совсем неважно. Будьте только здоровы. Целую Вас крепко, люблю.
Ваша Рита.
Жду ответа на деловую часть».
Из последней фразы письма Лившиц можно заключить, что за четыре с половиной месяца её отношения с Есениным окончательно перешли на деловую основу. Об этом же говорит и ответ поэта, вдруг проявляющего заботу о сестре Риты (письмо из Тифлиса от 20 октября):
«Милая Рита! Спасибо за письмо и вырезки, которые Вы послали Вардину для передачи под каким-нибудь соусом мне…
Как живёте? Как Женя? Вышла ли она замуж? Ведь ей давно пора. Передайте ей, что она завянет, как трава, если не выйдет. При её сурьёзности это необходимо.
Целую и обнимаю Вас».
В Ленинграде. Только Сергей Александрович вышел из Кремлёвской больницы, как ввязался в драку с братьями Нейман, а 6 апреля устроил бучу в Малом театре. Первый инцидент сошёл ему с рук, а по второму завели дело. Спасаясь от преследования органов правосудия, Есенин 12 апреля уехал в Ленинград. О появлении поэта в северной столице Л. Клейнборт говорил:
– Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же и гости Ходотова снисходили к нему… Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём.
Следующий инцидент произошёл в одном из притонов города.
«Здесь уже с ним не церемонились, – отмечал тот же Клейнборт. – Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо».
Актёр В. С. Чернявский вспоминал о Есенине этого времени как о человеке, терзаемом противоречиями тогдашней жизни:
«Он вдруг пришёл в страшное, особенное волнение:
– Не могу я, ну как ты не понимаешь, не могу я не пить. Если бы не пил, разве мог бы я пережить всё это, всё…
Чем больше он пил, тем чернее и горше говорил о современности, о том, „что они делают“, о том, что его „обманули“.
В этом потоке жалоб и требований был и невероятный национализм, и ненависть к еврейству, и опять „весь мир с аэроплана“ и „нож в сапоге“, и новая, будущая революция, в которой он, Есенин, не стихами, а вот этой рукой будет бить, бить… Кого? Он сам не мог этого сказать. Он опять говорил, что „они повсюду, понимаешь, повсюду“, что „они ничего, ничего не оставили“, что он не может терпеть („Ненавижу, Володя, ненавижу“). И неизвестно было, где для него настоящая правда – в этой кидающейся, беспредметной ненависти или лирической примирённости его стихов об обновлённой родине» (6, 564).
«Слава» о похождениях поэта дошла до Москвы. Обеспокоенная Рита Лившиц писала Есенину 28 апреля:
«Сергей Александрович, дорогой, родной!
Я очень беспокоилась. Всякие дурные мысли в голову приходили. И даже чуть было не сорвалась в Питер. В Питер мне и сейчас ещё хочется поехать, только я уже успокоилась немного.
Очень хочется знать о Вас побольше. Если бы Вы написали, то доставили бы нам всем очень большую радость. Кажется, скоро выходит книжка. Пришлите её, Сергей Александрович, обязательно. Напишите, как вы думаете: долго ли пробудете в Питере и куда поедете.
Ваша Рита».
Лившиц напрасно беспокоилась: как это ни удивительно, скандалы взбадривали поэта, выводили (пока выводили) из упаднического настроения и обиды на всё и всех. 14 апреля в Зале Лассаля (бывшее помещение Городской думы) состоялся авторский вечер поэта. И. Романовский, устроитель вечера, так описал его:
«Время, назначенное для открытия вечера, уже наступило. Поэта нет. Зал пока терпеливо ждёт. Минуты бегут. Пока в зале слышен лишь обычный негромкий шум, шорох, откашливания. Наконец, кто-то нетерпеливо выкрикивает: „Пора!“, кто-то стучит, за ним второй, третий. Ещё две-три минуты – и весь зал кричит, шумит, требует начинать.
И в этот момент за кулисами появляется Есенин. Но в каком виде…
Минут через семь-восемь поэт, умытый, причёсанный, с уже повязанным галстуком и как будто отрезвевший, выходит на сцену. Его встречают довольно жидкими аплодисментами. Видно, многие ещё сердятся за безобразную задержку. Наконец, в зале воцаряется тишина.