Есенин поднимает руку, приглашая зад умолкнуть, и начинает читать. Не помню, убей меня бог, не помню, с какого стихотворения он начал. Я был в таком состоянии, что ничего уже не мог воспринимать. Помню только, что уже первое стихотворение было покрыто дружными аплодисментами. Читал Есенин, как всегда, превосходно, очень выразительно и напевно, подчёркивая музыку стиха.
Читал он долго, и не было ни одного стихотворения, которое разочаровало бы публику. Аплодисменты всё нарастали, и вечер кончился полным триумфом. Есенин несколько раз выходил раскланиваться с аплодирующим залом, благодарил за тёплую встречу и, наконец, почти умоляющим тоном произнёс:
– Спасибо! Простите, больше не могу! – и показал рукой на горло.
Публика стала расходиться.
Минут через десять мы вместе с Есениным вышли через служебный вход. Стоило нам лишь приотворить дверь и показаться на пороге, как нас встретил оглушительный шум и визг. У служебного выхода поджидала Есенина толпа восторженных слушателей, главным образом девиц. Они дружно ринулись на поэта, подняли его на руки и понесли. Одну из поклонниц озарила „светлая“ мысль – она стала расшнуровывать один из ботинков Есенина, желая, видимо, унести с собой шнурок в качестве сувенира. Её пример вдохновил другую почитательницу поэтического таланта Есенина, она решила снять с поэта галстук, воспользовавшись его беспомощным состоянием на руках у поклонников и поклонниц. Энергичная девица ухватилась за нижний конец галстука и сильно потянула его к себе. В результате возникла удавная петля. Есенин стал задыхаться, лицо его побагровело. Я закричал на эту поклонницу, приказал ей немедленно отпустить галстук. Но она не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Тогда я, испугавшись, как бы она совсем не удавила поэта, резко и сильно ударил её по руке, она вскрикнула и выпустила галстук. Вот так донесли на руках Есенина до гостиницы. Поклонники хотели внести его в номер, но швейцар и служащие гостиницы заставили их разойтись».
В письме Бениславской Сергей Александрович сообщал: «Вечер прошёл изумительно. Меня чуть не разорвали».
Следующее выступление поэта было в Самодеятельном театре. В. С. Чернявский, один из друзей Есенина, выразился по его поводу коротко, но ёмко:
«Вечер превратился в настоящую бурю восторга. В Самодеятельном театре Сергей Александрович прилюдно отрёкся от приставших к нему ярлыков: «Я не крестьянский поэт и не имажинист, я просто поэт».
В Ленинграде Есенин вначале жил в гостинице «Европейская» в одном номере с молодым поэтом В. И. Эрлихом. Вольф Иосифович вспоминал об одном из вечеров, проведённых с Сергеем Александровичем:
«Есенин лёжа правит корректуру „Москвы кабацкой“.
– Интересно!
– Свои же стихи понравились?
– Да нет, не то! Корректор-дьявол второй раз в „рязанях“ заглавную букву ставит! Что ж он думает, я не знаю как Рязань пишется?
– Это ещё пустяки, милый! Вот когда он пойдёт за тебя гонорар получать…
– Ну, уж это нет! Три к носу, не угодно ли? – Пальцы левой руки складываются в комбинацию.
Кончив корректуру, он швыряет её на стол и встаёт с дивана.
– Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него – шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда. Ты меня извини, но я постарше тебя. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Найдёшь – пан! Не найдёшь – всё псу под хвост пойдёт! Нет поэта без родины…
Все они думают так: вот – рифма, вот – размер, вот – образ, и дело в шляпе. Мастер. Чёрта лысого – мастер! Этому и кобылу научить можно! Помнишь „Пугачёва“? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят! Этим меня не удивишь. А ты сумей улыбнуться в стихе, шляпу снять, сесть – вот тогда ты мастер. Они говорят – я от Блока иду, от Клюева. Дурачьё! У меня ирония есть. Знаешь, кто мой учитель? Если по совести… Гейне – мой учитель! Вот кто!»
В Ленинграде Есенин находился около месяца. Там он написал стихотворение «К Пушкину», а в альманахе «Круг» был напечатан фрагмент из поэмы «Гуляй поле» – «Ленин»:
Для нас условен стал герой,
Мы любим тех, что в чёрных масках,
А он с сопливой детворой
Зимой катался на салазках.
И не носил он тех волос,
Что льют успех на женщин томных, —
Он с лысиною, как поднос,
Глядел скромней из самых скромных.
Застенчивый, простой и милый,
Он вроде сфинкса предо мной.
Я не пойму, какою силой
Сумел потрясть он шар земной?
Но он потряс…
«Играем Пушкина». Через три дня после того, как Есенин покинул Ленинград, Надя Вольпин родила там сына, которого поэт так и не увидел. А 15 мая 1924 года умер Александр Ширяевец, лучший друг Сергея Александровича.
«Придя ко мне с этой печальной вестью, – вспоминал журналист И. И. Старцев, – Есенин повалился на диван, разрыдался, заметив сквозь слёзы:
– Боже мой, какой ужас! Пора и мне собираться в дорогу».
Укладываясь спать, он настойчиво просил жену разбудить его как можно раньше. Утром он попросил нашить ему на рукав траур. Собрал на похороны Ширяевца всех близких знакомых, пригласил священника. Вечером в «Стойле» сообщил находившейся в кафе публике о смерти своего лучшего друга и горько заметил:
– Оживают только черви. Лучшие существа уходят навсегда и безвозвратно.
Днём Сергей Александрович побывал в Народном комиссариате просвещения. Потом рассказывал:
– Даёшь оркестр, – говорю. А они мне:
– Нет у нас оркестра!
– Даёшь оркестр, не то с попами хоронить буду! Дали.
Смерть Ширяевца сблизила Есенина с В. Т. Кирилловым, автором известного стихотворения «Мы»:
Во имя нашего завтра —
Сожжём Рафаэля,
Разрушим музеи,
Растопчем искусства цветы.
«Помню, – писал Владимир Тимофеевич, – в день смерти Ширяевца в Доме Герцена шёл литературный вечер, устроенный какой-то группой. Неожиданно в зале появляется Есенин. Его просят прочесть стихи. Он соглашается, но предварительно произносит слово о Ширяевце, в котором рисует его как прекрасного поэта и человека. Затем читает несколько последних стихотворений, в том числе „Письмо матери“:
Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
В день похорон Ширяевца Сергей Александрович заговорил о своей смерти:
– Я скоро умру. Ты обязательно приходи меня хоронить».
Перед лицом смерти человека близкого Есенину его слова обретали особый смысл и значение; да и сам вид поэта не внушал оптимизма:
«Есенин заметно увядал физически. Лицо его, прежде светлое и жизнерадостное, подёрнулось мглистыми, пепельными тенями. Голос потерял свою первоначальную чистоту и звонкость, стал хриплым и заглушённым. Как-то по-новому глядели немного выцветшие глаза. Он стал производить впечатление человека, опалённого каким-то губительным внутренним огнём.
…Но вот гроб опущен в могилу. Начались прощальные речи. Неожиданно эти речи приняли полемический характер, ораторы стали пререкаться и спорить. Это было нелепо. Вдруг над самой могилой Ширяевца, в свежей весенней зелени берёз громко запел соловей. Ораторы умолкли, взоры всех обратились вверх к невидимому певцу, так чудесно и своевременно прекратившему ненужные споры. Есенин стоял светлый и радостный и по-детски улыбался».
Скромные поминки проходили тоже в доме московских литераторов.
«Похоронив друга, – вспоминал С. М. Городецкий, – собрались в грязной комнате Дома Герцена, за грязным, без скатерти, столом над какими-то несчастными бутылками. Пришибленные, с клубком в горле, читали стихи про Ширяевца. Когда я прочёл своё, Сергей судорожно схватил меня за руку. Что-то начал говорить: „Это ты… замечательно…“ И слёзы застлали ему глаза. И восхищало его, что бурный спор в речах над могилой Ширяевца закончился звонкой и долгой песнью вдруг прилетевшего соловья».
Сам Сергей Александрович посвятил памяти друга следующие щемящие строчки, в которых отразились его собственные душевные муки:
Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.
Может быть, и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.
Милые берёзовые чащи!
Ты, земля! И вы, равнин пески!
Перед этим сонмом уходящим
Я не в силах скрыть своей тоски.
Много дум я в тишине продумал,
Много песен про себя сложил,
И на этой на земле угрюмой
Счастлив тем, что я дышал и жил.
Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве,
И зверьё, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.
6 июня 1924 года вся страна отмечала 125-летие со дня рождения А. С. Пушкина. Готовиться к этому светлому празднику начали загодя, Есенин за полтора года до юбилея уже «играл в Пушкина». Вот свидетельства современников.
И. В. Грузинов: «1923 год. Осень. Час ночи. Идём по Тверской. Есенин в Пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. Немного смешон. Но в данную минуту он забыл об игре. Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине. Ночь на переломе. Хорошо, что есть городской предутренний час тишины. Хорошо, что улицы пустынны. Козицкий переулок. Есенину прямо. Мне направо. На углу останавливаемся. На прощанье целуем друг у друга руки: играем в Пушкина и Баратынского».
А. К. Воронский: «Морозной зимней ночью на Тверской я увидел его вылезающим из саней. На нём был цилиндр и пушкинская крылатка, свисающая с плеч почти до земли. Она расползалась, и Есенин старательно закутывался в неё. Он был ещё трезв. Поражённый необыкновенным од